или подыскать слова для точного определения своих чувств и мыслей. И часто он предпочитал вовсе не говорить. И это казалось странным многим, кто приходил к сестрам с заказом, -- почему Володька говорит так плохо? И многие из заказчиков и из заказчиц, приглядываясь к Володьке во время примерки платья, когда кончена была примерка, спрашивали иногда: -- Почему он у вас такой? Больной должно быть? Володька, правда, производил впечатление больного. Лицо у него было бледное, худое, без капельки румянца, отливавшее немного в восковую желтизну, и особенно сильно проступала эта желтизна небольшими пятнами на лбу около висков, на висках, на подбородке. И когда он смеялся или начинал говорить медленно, невнятно, пропуская целые слоги и пристально смотря в глаза тому, к кому он обращался, точно стараясь угадать или спрашивая этим взглядом понимают ли его, -- на лице у него появлялось выражение именно как у больного, когда больной силится приподняться или встать и не может и ему жалко себя, зачем он не может встать или подняться. И заказчицы, и заказчики спрашивали: -- Болен он у вас? А сестры гладили Володьку по голове и всегда отвечали одно и то же, заглядывая Володьке в глаза и потом переводя глаза на того, кто у них спрашивал про Володьку: -- Нет, это он такой потому что, знаете, ведь мы его никуда не пускаем, он все с нами, а нам, когда с ним говорить: день шьешь, ночь шьешь, -- все молча... И он молчит, и мы молчим. И если заказчик с виду был не из простых, какая-нибудь из сестер поясняла неуверенно: -- Практики нет, вот он и говорит так плохо... И чуть-чуть краснела за это слово "практика", которое она, может быть, произнесла неправильно, и бросала быстрый взгляд на заказчика. Они были совсем простые, эти портнихи, учились грамоте кое-как между иголкой и ножницами, а если потом немного образовали себя сами, то потому только, что у Володькиной матери от мужа, умершего очень рано, осталось несколько книг, и Володькина мать, овдовев, пристрастилась в одиночестве к чтению, а потом, когда она стала жить с сестрой, и сестру приохотила к чтению. Может быть, это было не совсем хорошо, что они не находили времени заняться с Володькой, а читать у них было время... Но Володька всегда сидел так тихо, так был поглощен своими вырезками из бумаги... Раз, когда младшая сестра слушала, а старшая читала, младшая тихонько дернула старшую за рукав и шепнула: -- Смотри, он слушает. И повела глазами в сторону Володьки. Старшая оборвала чтение, подняла голову и тоже взглянула на Володьку. Володька вздрогнул, мигнул веками и, полуоткрыв рот, остановил глаза на тетке; потом он опять мигнул веками. Он словно проснулся, словно был перед тем в забытьи или думал о чем-то и очнулся. -- Ну, что ж, пусть его слушает, -- опять шепнула младшая, наклоняясь к плечу старшей, и взяла ее за талию. -- Пусть слушает, -- повторила она так же тихо, трепетным голосом, прижимаясь лицом к сестре и не глядя больше на Володьку. Она замолчала и сделала вид, что смотрит в книгу. Но она ничего не видела в книге. Потом она сказала громко: -- Ну, что же ты, читай? Где ты тут остановилась? Голос ее слегка вздрогнул. -- А ведь он и то слушал, -- сказала старшая сестра. -- Он понимает, он понимает, -- прошептала Володькина мать, обняв сестру крепче и плотнее к ней прижавшись. Искоса потихоньку она бросила на Володьку короткий взгляд и сказала опять тихо: -- Читай, читай. Когда вечером в тот день сестры легли спать, и Володька тоже лег на сундук, рядом с матерью, мать спросила у него: -- Ты слышал про что мы сегодня читали? Она весь вечер собиралась спросить у него про это, но только взглядывала на него и не могла спросить. Она не знала, что ей ответит Володька. Может, он совсем не слушал, а только прислушивался к звуку голоса тетки, как иногда прислушивался к другим звукам, например, к тиканью часов или к иным, которые он постоянно слышал, но которые почему-то -- почему она не знала -- в минуты какого-нибудь непонятного ей состояния его души особенно и надолго приковывали его внимание. Может быть, он, правда, больной, как говорили многие. И она боялась в ответ на свой вопрос встретить его взгляд недоумевающий и удивленный и увидеть его лицо, озаренное больной бессознательной улыбкой. И теперь, когда она обратилась к нему с этим вопросом, голос у нее вышел сдавленный, слова будто застревали в горле... Но Володька ответил тихо и просто, только более медленно, чем всегда, очевидно думая в это время о чем-то, что очень его сейчас занимало: -- Слышал... И он стал спрашивать про то и другое, о чем говорила тетка. Многое для него было непонятно, но он запомнил все, что для него было непонятно. Он лежал навзничь и смотрел вверх большими мерцавшими под длинными ресницами, как зарницы, на бледном личике глазами и говорил, как всегда, картавя, тихо и вдумчиво. В комнате было совсем светло, потому что комната была маленькая с чисто белеными стенами, и лампадка, висевшая в углу перед образом, заполняла ее всю ровным, желтоватым светом. Володькино лицо на белой наволочке подушки с разметавшимися вокруг русыми волосами казалось совсем восковым; только чуть-чуть розовели тихо шевелившиеся губы, когда он говорил, да глаза светились тихим, слабым мерцающим блеском. И они долго говорили так, и мать, и сын, в этот вечер, озаренный бледным светом лампадки. Володька совсем не знал жизни, не знал, что -- на свете есть богатые и бедные, потому что большую часть своей жизни он провел в этом доме, где все были равны, у всех были одинаковые комнаты, почти одинаковый обед, одинаковое платье, все приблизительно одинаковое, не знал, что есть злые и добрые, счастливые и несчастные. До сих пор он не знал ничего, кроме своих вырезок из бумаги. Но сегодня эта жизнь глянула на него из тоги книги, что читала тетка... И Володька знал, что это не ложь, не сказка, а правда. Самая настоящая правда. На другой день он выпросился в коридор, потому что окошко их комнаты выходило на двор, а ему хотелось к тому окну, которое выходило на улицу. У его матери была спешная работа, но она урвала минуту, чтобы постоять с Володькой у окна в коридоре. Она поставила его на подоконник, и сама стала с ним рядом коленами на стул, стоявший под окошком. Одною рукой она поддерживала Володьку сзади,
