захотелось поцеловать эти листы скорби. Они стали ему необыкновенно дороги и близки в ту минуту. Как будто эти листы скорби были живые люди, которых ему было жалко, невыразимо жалко. Старик достал откуда-то ту самую книгу, что читала ему тетка, о бедных, страдающих людях, а может быть не ту, а другую, только все равно что ту -- тоже, о бедных людях, и сказал: -- Целуй! Володька поцеловал листы скорби. -- Теперь все, -- сказал старик, -- ты сделался рыцарем Большого Меча. Поэтому теперь ты должен заступаться за всех, кого обижают. -- Я буду заступаться, -- сказал Володька. -- Не щадя своего живота, -- сказал старик. -- Не щадя живота, -- повторил Володька. -- И тогда про тебя певцы будут петь песни, -- продолжал старик, -- и будут любить бедные люди. Потом старик вдруг исчез. Володька знал, что он -- волшебный старик, поэтому его это нисколько не поразило. Поразило его другое: он вдруг увидел себя лежащим на своей постели, на сундуке, без панциря без шлема, без меча... Он проснулся. Он, с недоумением оглянулся вокруг. Он не знал, как он заснул, как проснулся... Он ничего не знал, что было с ним после того, как старик, принесший ему меч Жофруа, пропал неизвестно куда. Он не мог также определить времени, когда приходил к нему старик. Но старик тут был; он это знал. Может быть, с ним, с Володькой, случилось что-нибудь странное, что-нибудь, что бывает всегда с такими людьми, как Винцент Фламелло, что ни с каким обыкновенным человеком не бывает. Он вспомнил, как он целовал листы скорби. И все другое вспомнил ясно, отчетливо. Он посмотрел на мать и тетку, из которых одна умывалась, а другая причесывалась, потому что было уже утро, и сказал: -- Значит, вы меня раздели, когда я спал! Они не поняли, про что он говорит, и мать, закалывая косу на затылке, сказала: -- Погоди, я тебе сейчас помогу одеться. И, поправив еще раз прическу обеими руками перед зеркалом, подошла к нему и сняла со щитка стула его платье. -- А где же мой шлем и панцирь? -- спросил Володька. Мать, приготовившаяся было надеть на него верхнюю рубашку, опустила вниз руки с рубашкой и взглянула на него широко открытыми глазами. -- Что? -- сказала она, возвысив голос и наклонившись к нему, так как ей казалось, что она не совсем хорошо расслышала, что сказал Володька. -- Мой шлем и панцирь, -- повторил Володька и добавил немного погодя, видя по глазам матери, что она все-таки его не понимает: -- и меч Жофруа. Володькина мать повернулась к сестре и улыбнулась. -- Ты слышишь? Значит ему все это приснилось... -- Да нет же, не приснилось! -- крикнул Володька, -- он был тут, этот старик, и сделал меня рыцарем Большого Меча. -- Ну, что, ну, что, -- заговорила старшая сестра, утираясь полотенцем и из-под полотенца взглядывая на младшую. -- Не говорила я тебе -- не нужно было читать ему эту книгу. -- Отдайте мне меч Жофруа! -- крикнул Володька. Он поворачивал голову из стороны в сторону, останавливая глаза то на матери, то на тетке. И вдруг он лег на постель боком, подогнул колена, сгорбился, съежился и заплакал. Его мать стояла посреди комнаты, опустив руки вдоль тела и опустив голову. Потом она тихо подошла к Володьке, села на сундук и, нагнувшись к нему, зашептала: -- Ну, хорошо, ну, хорошо... Это верно, что старик тебе приснился, потому что ведь он далеко отсюда, во Франции, но я все равно достану тебе меч Жофруа и панцирь, и шлем, и ты будешь у меня рыцарем... Она помолчала немного. -- Ну, давай одеваться. Володька стал одеваться. На глазах его еще блестели слезы, но он уже смеялся и не спускал глаз с матери и говорил: -- Знаю, знаю, это все тетя... она все попрятала... -- Одевайся, одевайся, -- говорила тетка. Мать помогала одеваться Володьке, и глаза у нее были задумчивые и чуть-чуть точно подернутые влагой, Она никогда не любила так своего Володьку, как в эту минуту. Почти каждый день потом, по нескольку раз в день, Володька подходил к матери и спрашивал потихоньку: -- Когда же ты отдашь меч Жофруа? -- Подожди, подожди, -- отвечала мать, -- вот дай кончить работу. И она шила с лихорадочною поспешностью и иногда, когда она шила, она взглядывала на Володьку и говорила: -- Вот кончу, подожди... И глаза у нее блестели и на щеках вспыхивал румянец. Раз, проснувшись утром, Володька увидел на столе почти такой же узел, какой принес ему в ту памятную ночь старик с седой бородой. Володька до сих пор верил, что старик ему не приснился, а действительно приходил в ту ночь. И так же из узла торчал меч с золотой рукояткой и в ножнах в золотой оправе. Точь-в-точь как меч на картинке -- меч старого Жофруа. Правда, этот меч был жестяной, как и все вещи, оказавшиеся в узле. Мать купила их в игрушечном магазине, в рассрочку; она шила платье хозяйке магазина, и хозяйка согласилась уступить ей все рыцарское вооружение на очень льготных условиях. Но ведь этого же ничего не знал Володька, и когда на него надели панцирь и шлем и опоясали мечом, мать сказала ему: -- Вот теперь ты мой настоящий маленький рыцарь... И, отойдя в сторону, взглянула на него издали. Володька обнажил меч и, подняв его совсем так, как Винцент Фламелло, произнес картавя немного. -- Теперь меч Жофруа у меня: и я буду заступаться за бедных людей. Каждый день он одевался в свои рыцарские доспехи и пристегивал меч к кольцам панциря. Но, помимо этого панциря и этого меча, его жизнь оставалась такою же, как была раньше. В ней не было ничего, что было в жизни Винцента Фламелло. А он помнил, как он целовал листы скорби... И когда он вспоминал об этом, он искал глазами книгу, что когда-то читала ему тетка, ту книгу о бедных людях. А книги не было. И его сердце сжималось тоскливо и больно... Как будто эти бедные люди страдали и мучились где-то далеко-далеко, и ждали его, своего рыцаря. Сначала его занимал только этот блестящий панцирь, но теперь ему хотелось другого, хотелось того, что было в легенде. Его мучил этот поцелуй его на листах скорби. Раз, когда мать и тетка отлучились ненадолго в соседнюю комнату к заказчице, он тихонько вышел в коридор, а оттуда на улицу. Он пошел по улице, этот маленький рыцарь, в шлеме и панцире с "мечом Жофруа". Он не знал, куда он идет. Он чувствовал только,
