сказать, что Фламелло разыскал мать девушки и вскоре после того обвенчался в одной бедной церкви на девушке. Они стали жить вместе со старым ученым. Но Фламелло до конца жизни не забыл своей клятвы, произнесенной на листах скорби. Он не жил затворником, как старый ученый. Каждый день он одевался в бедное платье и уходил в город. Он проводил там время в кварталах, населенных бедными людьми, внимательно ко всему приглядываясь и прислушиваясь. И когда он узнавал о каком-нибудь насилии, учиненном кем бы то, ни было, он брал меч старого Жофруа. Часто в часы веселого пира в замке какого-нибудь могущественного графа или князя у ворот замка стоял рыцарь в стальных вороненых латах и стучал копьем в ворота. Часто среди воплей и стонов, когда какой-нибудь безбожный рыцарь вместе со своими вассалами ради потехи нападал на незащищенное селение и зажигал хижины, и бил жителей, раздавался громко его голос: -- Стойте, палачи и мучители! И на кровавом фоне пожара вырисовывалась его фигура на вороном коне, покрытом красной попоной. И часто один крик: "Смотрите, рыцарь Большого Меча!" поселял ужас в сердцах. Один странствующий бедный певец даже сочинил про него песню... Я могу ее привести здесь целиком. Вот она. В защиту бедности гонимой И против наших палачей Поднял он меч неотразимый, Один из тридцати мечей... Не раз на рыцарском турнире Он выступал, наш паладин, И вызов рыцарям всем в мире За нас он бросил бы один! Но не искал он бранной славы У раззолоченных вельмож, И на песок к нему кровавый Цветы не падали из лож. Он понял скорбь души народной, И эту скорбь пред Богом сил В душе великой, благородной Он, как святыню, сохранил. И где струились наши слезы, И нам готовили позор, Горел немеркнущей угрозой Его молниеносный взор. Как Божий гнив, как щит гонимых, Он стал в родной своей стране, Поднявши меч неотразимый На боевом своем коне. Глава II Я не знаю, понравилась ли читателю эта старая легенда о Винценте Фламелло, последнем рыцаре Большого Меча. Но Володька прослушал ее от начала до конца. Он слушал ее с широко открытыми блестевшими глазами, со слабым румянцем на бледных щеках, не шевелясь, не двигаясь с места. Казалось, перед ними совершалось что-то, чего он никогда не проходили какие-то видения, и он боялся сделать лишнее движение, боялся шелохнуться, как будто боялся разрушить этот чудесный мир, эти светлые грезы. И когда его мать закрыла книжку и, повернувшись к нему, спросила: -- Ну, что, нравится тебе это? И, как всегда, когда говорила с ним, обняла его за талию и заглянула ему ласково в лицо, -- все его лицо вдруг преобразилось, точно озарилось светом. Он смотрел на мать и в то же время, казалось, видел еще те чудесные образы, и в ушах его еще звучали голоса из того далекого мира. Он мигнул ресницами, и его тонкие бледные, теперь чуть-чуть зарумянившиеся губы слабо вздрогнули трепетной улыбкой. -- Я тоже буду рыцарь Большого Меча... -- Как Винцент Фламелло? -- спросила мать. -- Да, как Винцент Фламелло. Он говорил медленно и тихо и прямо глядел перед собою ясным, тихо-восторженным взором. В нем давно уже сложилось это решение, -- что он станет как Винцент Фламелло, -- с первых же строк этой старой легенды. Во время чтения он уже не жил своею жизнью, а жизнью Винцента Фламелло, как будто сам он был действующее лицо в этой легенде, как будто он был постоянно рядом с Винцентом Фламелло, и, когда кончилось повествование о Винценте Фламелло, эта старая легенда кончилась только в книге и не кончилась для него, потому что он был жив и его жизнь все равно будет продолжением легенды... И эта жизнь казалась ему необыкновенно прекрасной, и чудесной; чудесной, как легенда. Он заснул с этими мыслями. Но он не чувствовал, как засыпает сначала только потускнели и спутались образы, навеянные легендой, а потом словно озарились новым светом. Точно он только закрыл и открыл глаза, и когда открыл их, -- уже открыл в новой жизни. Ему снился странный сон. Как будто нет в их комнатке ли тетки, ни матери, а один он. И вдруг тихо отворилась дверь, и в комнату вошел тот самый старик, который был нарисован в книжке в мастерской Фламелло... Володька узнал его сразу по его седой бороде и по темному плащу. Он подошел к Володьке и сказал: -- Володька, я еще живу до сих пор, а Винцент Фламелло умер... Я принес тебе меч старого Жофруа, чтобы ты заступался за бедных людей. Кроме того, я принес тебе и многое другое, что требуется для рыцаря. И он положил на стол большой узел, из которого торчала с одной стороны рукоятка меча, а с другой -- его конец, оправленный во что-то, блестящее (меч был в ножнах). Он развязал узел и стал раскладывать на столе разные вещи, бывшие в узле. Володька увидел шлем с перьями, панцирь, щит, перчатки. Он потрогал их руками; все вещи были из железа и звенели, как чайные ложки в стакане. -- Теперь одевайся, -- сказал старик. Володька стал на постели, и старик подал ему панцирь и сказал: -- Сперва надень вот это. И показал, как нужно одеть панцирь, помогая при этом и сам застегнуть кое-где пуговицы, приходившиеся сзади, совершенно так как делала это тетка, когда одевала Володьку по утрам. Володька одел панцирь. Старик надвинул ему на голову шлем дал в одну руку щит, а в другую -- меч и потом подвел Володьку к иконе. -- Стань на коленки, -- сказал он. Володька стал. Старик сложил ему крестообразно на груди руки и, став позади его, опять сказал: -- Теперь повторяй за мной молитву. И он заговорил, немного шамкая, как все старики, но очень внятно. А Володька повторял за ним каждое слово. Он говорил: -- Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, я, Владимир Свербиенко, буду заступаться за всех бедных, несчастных отныне и вовеки. Аминь. -- Встань, -- сказал старик. Володька встал. -- Теперь поцелуй икону. Володька поцеловал икону. -- Теперь поцелуй листы скорби. И при этом лицо у старика стало очень строгое, как у учителя, и Володька понял, что если он не поцелует листов скорби, старик отнимет у него меч старого Жофруа и все другое, что принес в узле. -- Хорошо, -- сказал Володька и почувствовал, как у него вдруг заныло сердце. Но в то же время ему
