месте, чистое и целое, будто и не переживало вместе с ним тот шторм. Само его исчезновение тогда, под ее взглядом, было еще одним чудом, еще одним доказательством ее силы.
Его взгляд упал на фигуру, сидевшую в нескольких шагах от него, на краю поляны, под сенью старого клена. Юки.
Она сидела, поджав под себя ноги, спиной к нему. Ее силуэт казался хрупким в предрассветных сумерках. Простое кимоно, темные волосы, спадающие на плечи. Ничего от вчерашней богини-лисицы, демона страсти. Почти ничего. Если бы не они.
Ее хвосты. Все девять. Они не сияли теперь сгустками энергии, а были материальными, пушистыми, почти обычными. Почти. Их лисья шерсть переливалась таинственным серебристо-рыжим светом, едва уловимым в этом свете. Они лежали вокруг нее, как пышное, живое манто, изредка вздрагивая и шевелясь сами по себе, словно пребывая в своем собственном, неведомом ему сне.
Такэши не осмеливался пошевелиться, боясь спугнуть этот мираж. Он просто смотрел на нее, и его сердце сжималось в груди от приступа такой тоски и такого обожания, что ему стало трудно дышать. Это была не человеческая любовь. Это было поклонение. Безропотное и всепоглощающее.
Внезапно один из хвостов дернулся, затем другой. Она обернулась. Ее лицо было бледным, уставшим. Темные глаза, обычно такие бездонные, сейчас казались потухшими, с темными кругами у нижних век. В них не было и следа вчерашнего золотого огня, только глубокая, бездонная усталость. И печаль. Та самая печаль, что он увидел в них в самом конце.
Их взгляды встретились. Такэши почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ждал. Ждал приказа, взгляда, слова — чего угодно, что обозначило бы его дальнейшую судьбу.
Юки молча встала. Ее движения были плавными, но лишенными той звериной грации, что была в ней прошлой ночью. Она казалась… изможденной. Она подошла к небольшой плетеной корзинке, стоявшей под деревом, и достала оттуда деревянную пиалу с водой и немного рисовых колобков.
Медленно, не глядя на него, она приблизилась и опустилась на колени рядом с ним. Воздух вокруг нее пахнул теперь не озоном и диким ветром, а слабым, тонким ароматом хризантем и чего-то древнего, древесного.
— Пей, — ее голос был тихим, хрипловатым, лишенным тех вибрирующих нот, что сводили его с ума. Просто голос уставшей женщины.
Она протянула ему пиалу. Такэши попытался приподняться на локте, но тело вновь пронзила боль. Он невольно ахнул, и его лицо исказила гримаса.
Юки замерла, наблюдая за ним. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — что-то вроде досады, сожаления и… вины? Но это длилось лишь мгновение. Ее выражение вновь стало отстраненным, почти холодным.
Она наклонилась ближе, поднося пиалу к его губам. Он покорно открыл рот, и прохладная, чистейшая вода хлынула ему в горло. Он пил жадно, с жадностью умирающего, чувствуя, как живительная влага оживляет его пересохшее, словно прокопченное дымом, горло.
Когда пиала опустела, он попытался прошептать «спасибо», но из его горла вырвался лишь непонятный хрип.
Юки убрала пиалу. Ее пальцы, державшие ее, случайно коснулись его руки, лежавшей на груди.
И случилось это.
Мгновенная, ослепительная искра. Не та, что обжигает, а та, что пронзает насквозь, как удар тока наивысшего напряжения. От точки соприкосновения по его коже побежали знакомые мурашки, и все его тело внезапно вспомнило все. Каждое прикосновение ее хвостов, каждый шквал наслаждения, каждую частичку ее сущности, что вошла в него.
Она тоже вздрогнула, будто ее ударили. Ее отстраненность дала трещину. Глаза расширились, в их темной глубине на миг вспыхнул и погас тот самый золотой огонек. Она резко одернула руку, словно обжегшись о него. Ее грудь вздымалась под тонким кимоно чуть быстрее.
Она отвернулась, делая вид, что поправляет складки на своем кимоно, но Такэши увидел, как напряглись ее плечи, как сжались ее пальцы.
— Ешь, — бросила она ему, уже не глядя, один из рисовых колобков. — Тебе нужны силы.
Он взял колобок дрожащей рукой и машинально поднес ко рту. Он не чувствовал вкуса. Все его существо было сосредоточено на ней, на том мимолетном касании, что пробудило в нем дремлющего зверя — ту самую животную, рабскую потребность в ней, что она же в нем и породила.
Он доел колобок и снова уставился на нее. Она сидела, отвернувшись, и смотрела на уходящую ночь. Ее хвосты медленно, почти лениво шевелились, словно ощупывая воздух. Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застревали в коме благоговения и страха.
Усталость, боль и остатки того безумного экстаза снова накатили на него. Веки стали тяжелыми. Он не мог бороться. Он позволил им сомкнуться, погружаясь в теплый, влажный мрак, пахнущий ею.
И ему приснился сон.
Яркий, болезненно-четкий, как воспоминание, выжженное на сетчатке.
Он снова на поляне. Луна полная и кроваво-красная. Он стоит, не в силах пошевелиться, а она приближается к нему. Но движется не она, а ее тени. Девять сияющих хвостов, которые отделяются от нее и плывут к нему по воздуху, извиваясь, как щупальца светящейся, разумной воды.
Они касаются его. Нежно, почти невесомо. Кончик одного хвоста скользит по его губам, и он чувствует на языке вкус медвяного нектара и горького миндаля. Другой обвивает его запястье, и его руку пронзает ток чистейшей энергии. Третий касается груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, и он чувствует, как оно готово вырваться из грудной клетки и отдаться ей.
Опутывают его целиком, с ног до головы, затягивая в шелковый, пульсирующий кокон. Он не может дышать, но ему и не нужен воздух. Он питается ее силой, ее сущностью. Ее голос звучит у него в голове, не словами, а чистым ощущением, приказами, от которых все его тело взрывается волнами парализующего наслаждения.
Откройся… Прими… Отдайся…
Он чувствует, как его плоть становится прозрачной, податливой, как воск в ее руках. Она лепит из него что-то новое, что-то свое. И это так сладко, так больно, так правильно.
— …Все еще хочешь меня? — звучит ее голос, и это одновременно и вопрос, и утверждение, и приговор.
Во сне он пытается кивнуть, закричать, что хочет, что всегда хотел, что это его единственная цель, но вместо этого из его горла вырывается низкий, животный стон.
И этот стон был настолько реальным, настолько физическим, что он вырвал его из объятий сна.
Такэши резко сел, сердце колотилось, как в клетке испуганной птицы. Тело было покрыто липким, холодным потом, но при этом горело изнутри. Он дышал прерывисто, хрипло. И он чувствовал это. Влажную теплоту на своем
