он, и его голос звучал хрипло от переполнявших его чувств.
Его пальцы погрузились в густой мех. Он был невероятно мягким, шелковистым, живым и теплым. Он чувствовал, как под мехом пульсировала жизнь, мощная и древняя. Он погладил один хвост, затем другой, изучая эту часть ее, такую пугающую и такую прекрасную.
Она замерла, глаза ее были широко раскрыты от изумления. В них не было больше страха, лишь растущее, потрясенное недоумение.
— Ты… ты не боишься? — выдохнула она.
— Я в восхищении, — искренне ответил он, и его руки обняли ее, прижимая к себе. Его пальцы сплелись в гуще ее хвостов, а его лицо оказалось так близко к ее лицу, что он чувствовал ее прерывистое дыхание. — Ты самая прекрасная вещь, что я когда-либо видел. Вся. Без утайки.
И тогда в ее глазах что-то надломилось. Вся броня высокомерия, страха и одиночества, что копилась веками, рассыпалась в прах под его прикосновением бесхитростного принятия. По ее щекам беззвучно потекли слезы.
Он наклонился и поймал ее губы своими.
Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-откровение. Голодный, яростный, полный всей той страсти, что копилась в нем с первой встречи. В нем было признание, принятие, поклонение и обещание.
Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его одежду, прижимаясь к нему всем телом. Ее хвосты обвились вокруг его ног, его бедер, мягко и властно притягивая его еще ближе, стирая последние границы между ними.
Они рухнули на груду мягких шкур, что лежали у огня. Его руки исследовали ее тело, не избегая больше той части ее, что делала ее иной. Он целовал ее плечи, ее грудь, ее живот, а затем снова и снова погружался в густой, теплый мех ее хвостов, вдыхая ее дикий, пьянящий аромат.
Она стонала под его прикосновениями, ее тело изгибалось, отвечая на каждое движение его рук и губ. Ее собственная сила, ее магия, обычно такая сдержанная и контролируемая, вырвалась на свободу, окружая их сияющим ореолом серебристой энергии. Искры сыпались с ее кожи, с кончиков ее волос, наполняя хижину теплым, золотистым светом.
Он вошел в нее, и это было похоже на возвращение домой. На погружение в самую суть мира, в древнюю, дикую магию, что была старше человечества. Она обвила его ногами, ее хвосты обняли его, прижимая его к себе, не давая ему уйти, делая их одним целым.
Они двигались в едином ритме, подчиняясь голосу крови и магии, что пела в их жилах. Костер потрескивал, заливая их тела горячим светом, а лунный свет струился сквозь щели, окутывая их серебристой дымкой.
Когда волна наслаждения накрыла их, она вскрикнула, и ее крик был похож на лисью песню — дикий, пронзительный и прекрасный. Ее хвосты сжались вокруг него, словно пытаясь удержать этот миг, это чувство, этого человека.
Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Он лежал на спине, глядя на почерневшие балки крыши, и чувствовал, как ее хвосты мягко и ласково поглаживают его грудь, его руки, его лицо, словно девятью отдельными существами.
Он повернулся на бок, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были закрыты, на ресницах блестели слезы, но на губах играла самая что ни на есть настоящая, беззащитная улыбка. Она была мирной. Умиротворенной.
Он притянул ее к себе, и она прижалась к его груди, доверчиво уронив голову ему на плечо. Ее хвосты укрыли их обоих, как самое теплое и мягкое одеяло в мире.
Он долго молчал, просто гладя ее по волосам, слушая, как ее дыхание выравнивается. Затем он набрался смелости и произнес то, что зрело в нем с самого начала, то, что стало очевидным и неизбежным, как восход солнца.
— Я люблю тебя, Юки, — прошептал он в темноту, и его слова прозвучали тихо, но абсолютно четко. — Всю тебя. Человека и лисицу. Душу и магию. Все.
Она не ответила. Только прижалась к нему еще крепче, и один из ее хвостов нежно коснулся его губ, словно запечатывая его признание.
Снаружи завыл ветер, и где-то далеко прокричала ночная птица. Но в хижине, укрытые теплом огня и магии, они были в безопасности. Девять хвостов оберегали их сон, а признание в любви витало в воздухе, смешиваясь с запахом дыма, кожи и дикой природы.
Глава 5
Возвращение в свой дом после ночи, проведенной в лесной хижине, было для Такэши похоже на пересечение незримой границы между двумя мирами. Один мир был полон дикой магии, тепла девяти хвостов и безоговорочного принятия. Другой — пах ладаном, строгими правилами и долгом.
Его дом, скромное, но добротное жилище самурая его ранга, встретил его привычной прохладой и порядком. На полках аккуратно стояли свитки, у входа лежали его парадные доспехи, начищенные до блеска. Но сегодня эти стены давили на него, а тишина казалась зловещей.
Его жена, Киёми, встретила его в главной комнате. Она сидела в идеальной сэйдза, ее спину была прямая как стрела, а руки сложены на коленях. На ней было простое, но качественное кимоно серого цвета, ее волосы были убраны в строгую прическу без единой выбившейся пряди. Ее лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сегодня было подобно маске из самого белого фарфора — гладкой, но с тонкой паутиной трещин напряжения вокруг глаз и губ.
— Ты вернулся, муж, — произнесла она без интонации, не задавая вопросов, не выражая ни радости, ни упрека. Просто констатация факта.
— Да, — ответил он, снимая у входа обувь и чувствуя себя неловко, словно подросток, пойманный на шалости.
Он прошел в комнату и сел напротив нее. Между ними на низком столике уже стояла скромная, но изысканная керамическая чашка с парящим от нее паром. Заварка из смеси зеленого чая и полевых трав — его обычный утренний напиток. Киёми всегда была образцовой хозяйкой.
Он взял чашку, чувствуя ее тепло через тонкие стенки, и сделал глоток. Напиток был идеальной температуры, горьковатый и бодрящий. Но сегодня он не приносил обычного удовлетворения. Он пил, а перед глазами у него стоял образ другого напитка — дикого чая из лесных трав, что он пил из грубой глиняной кружки в хижине, и вкус его губ, соленых от пота и сладких от поцелуев.
— Говорят, в городе снова была беда, — тихо произнесла Киёми, нарушая тишину. Ее глаза были прикованы к его лицу, выискивая малейшую
