на них. Ее лицо было белым как мел, глаза — огромными, полными неподдельного ужаса и… горького торжества. Она видела. Видела его нежность к этому… существу. Видела, как он целует ее с такой страстью, с какой никогда не целовал ее, свою законную жену. Видела, как его сильные, привыкшие к мечу руки с такой бережностью касаются ее щек, ее волос.
И это зрелище было страшнее любых рассказов о демонах-оборотнях. Это было подтверждением самого страшного кошмара. Он любил ее. Не был одурманен. Не был под гипнозом. Он любил это чудовище всем сердцем.
Ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, выступили капельки крови. Но она не чувствовала боли. Только ледяную, всепоглощающую ярость и жажду мести.
Она отступила в тень, не издав ни звука, не дав им себя обнаружить. Ее сердце, еще несколько минут назад разбитое и плачущее, теперь замерло, превратившись в осколок льда.
Она дала себе клятву. Тихий, страшный обет, который прозвучал только в ее душе.
Она разрушит эту связь. Уничтожит эту тварь. Вернет своего мужа в свой мир, на коленях, если потребуется, или… или отнимет его у всех. Если он не может принадлежать ей, то он не будет принадлежать никому. Особенно этой лисице.
Она развернулась и бесшумно скользнула прочь из сада, оставляя влюбленных в их хрупком, обреченном на счастливый миг. Она шла, и ее шаги были твердыми и решительными. Жена самурая шла на войну. И она не проиграет.
Глава 6
Тишина в саду после ухода Киёми была обманчивой. Она висела густым, напряженным покрывалом, будто сам воздух затаил дыхание, ожидая развязки. Слова Такэши, его поцелуй, его прикосновения — все это было для Юки и бальзамом на душу, и ядом. Он предлагал ей мир, который она не могла принять, и любовь, которая могла стать его смертным приговором.
Она оторвалась от его губ, и в ее глазах плескалась буря — благодарность, страх, отчаяние и та самая, дикая, неукротимая сила, что пряталась под тонким слоем человеческой кожи.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она, ее голос звучал хрипло, с легким, едва уловимым рычащим подтекстом. — Ты говоришь о потере, как будто это просто смена одежды. Это не так. Это боль. Это кровь. Это конец.
— Я готов, — он не отпускал ее руку, его пальцы сжимали ее с почти болезненной силой, словно он боялся, что она растворится в сумерках. — Если конец — это ты, то я приму его.
Его слепая, отчаянная вера в них сводила ее с ума. Он видел в ней спасение, свет, а она несла лишь тьму и погибель. Ей нужно было показать ему. Не ту сторону, что он так жаждал принять, а ту, что заставит его бежать. Или… или сделает его своим окончательно и бесповоротно. Третьего не дано. Ее природа не терпела полутонов.
— Хочешь увидеть, на что ты готов? — ее голос изменился, в нем зазвучали низкие, вибрирующие ноты, от которых по его коже побежали мурашки. — Хочешь узнать, какую цену ты заплатишь?
Он молча кивнул, его глаза горели решимостью, смешанной со страхом предчувствия.
Юки медленно поднялась на ноги. Ее движения утратили человеческую плавность, в них появилась хищная, звериная грация. Она отступила на несколько шагов на середину поляны, где лунный свет падал на нее полным сиянием, превращая ее в живое серебро.
— Тогда смотри, самурай, — прошептала она, и это уже было не шепотом, а низким, горловым ворчанием. — Смотри и не отворачивайся.
Она запрокинула голову, обнажив гордую шею, и замерла. И тогда по ее коже пробежала рябь. Словно под поверхностью воды колыхнулось что-то огромное и могучее. Ее контуры задрожали, стали нечеткими, и вокруг нее затрепетал воздух, наполняясь запахом озона, нагретого камня и дикого, неукротимого ветра.
Такэши застыл, завороженный и ужаснувшийся. Он видел, как из-под краев ее простого кимоно выползли и закрутились в медленном, гипнотическом танце они — девять хвостов. Но теперь они были не мягкими и пушистыми, а сияющими сгустками чистой энергии. Они переливались всеми оттенками серебра, рыжего и черного, и от них исходило faint hum, вибрация такой мощности, что земля под ногами, казалось, слабо вибрировавший.
Само ее тело будто бы вытянулось, стало более мифическим, менее человеческим. Ее глаза вспыхнули в сумерках золотым огнем, а когда она обнажила зубы в подобии улыбки, он увидел, что клыки стали чуть острее, чуть длиннее.
Она была богиней. Демоном. Воплощением самой природы — прекрасной, безжалостной и неумолимой.
— Вот кто я, Такэши, — ее голос прозвучал прямо у него в голове, обходя уши, вибрируя в самой его душе. — Я не девушка, которую нужно спасти. Я — стихия. Я — охота. Я — страсть, что сжигает дотла. Ты все еще хочешь меня?
Он не мог говорить. Его горло пересохло, а разум, воспитанный в мире людей, кричал от ужаса и требовал бежать, пасть ниц, молить о пощаде. Но его сердце… его сердце билось в унисон с этим гудящим, диким ритмом. Оно рвалось навстречу этой силе, этой красоте, этому абсолюту.
Он поднялся. Его ноги сами понесли его к ней, через поляну, через марево исходящей от нее мощи. Он не бежал. Он шел, как на эшафот, как на алтарь.
— Я хочу, — выдохнул он, и его голос был чужим, прерывающимся от нахлынувших чувств. — Я хочу тебя. Всю.
Золотые глаза вспыхнули ярче. В них читалось изумление, торжество и жалость.
— Так прими же, — прозвучало у него в голове.
Она не двинулась с места, но ее хвосты метнулись к нему, обвили его руки, ноги, талию, мягко, но неумолимо притягивая его к ней. Они были не просто пушистыми отростками. Они были живыми, мыслящими щупальцами энергии, и их прикосновение жгло сквозь одежду, не причиняя боли, а пробуждая каждую нервную окончание, каждую клетку его тела.
Его притянули к ней вплотную. Он чувствовал исходящее от нее тепло, в тысячи раз более intense, чем человеческое. Слышал барабанную дробь ее сердца — или это было эхом его собственного?
Ее руки поднялись и коснулись его лица. Пальцы были обжигающе горячими.
— Закрой глаза, самурай, — прошептала она уже вслух, и ее голос был похож на шелест шелка и скрежет камня. — И откройся мне.
Он повиновался. И погрузился во тьму, наполненную ее сущностью.
И тогда началось.
Ее магия хлынула в него не через прикосновение,
