же складываться в улыбку, способную растопить лед.
Он слышал каждый шорох снаружи, каждый треск сучка под ногой ночного зверя, и сердце его замирало в надежде и страхе. Ждал ли он ее? Боялся ли ее прихода? Он уже не мог отделить одно от другого. Его клятва, данная в храме, горела в нем ярче любого костра. Он должен был защитить ее. Но от кого? От своих же людей? От самого себя? От той части ее сущности, что оставалась для него пугающей тайной?
Тихий, едва различимый звук у двери заставил его вздрогнуть. Не скрип и не стук, а скорее легкое шуршание, словно по дереву провели шелком. Он замер, не дыша.
Дверь отворилась бесшумно, впуская внутрь серебристый свет луны и ее силуэт.
Юки.
Она стояла на пороге, закутанная в темный плащ с капюшоном, наброшенным на голову. Из-под темной ткани выбивались лишь пряди черных как смоль волос да кончик бледного подбородка. Она выглядела хрупкой и потерянной, словно ночная бабочка, залетевшая не в тот свет.
— Можно? — ее голос прозвучал тихо и устало.
Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и жестом пригласил ее внутрь.
Она вошла и закрыла за собой дверь. Затем сбросила плащ. И он забыл, как дышать.
На ней было кимоно. Но не простое. Из тончайшего шелкового газа цвета ночной грозы, сквозь который угадывались every curve, every line of her body. Оно было перехвачено широким оби темного пурпура, вышитым серебряными нитями, изображавшими бегущих лисиц. Но это была не просто одежда. Это было заявление. Вызов. Искусство соблазна, доведенное до совершенства.
Она медленно прошла через комнату и села напротив него, у огня, поджав под себя ноги. Ее движения были невероятно грациозны, в них была плавная, хищная сила дикого зверя. Казалось, она даже не шагала, а парила над грязным полом хижины.
— Ты пришел, — сказала она, наконец подняв на него глаза. В них отражался огонь, делая их бездонными и полными тайного огня.
— Я дал слово, — ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.
— Слова… — она произнесла это слово с легкой, почти невесомой усмешкой. — Люди так легко их разбрасываются. И так же легко забывают.
— Я — нет, — возразил он с горячей убежденностью. — Я самурай. Моя клятва — это я.
Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть саму душу сквозь пелену плоти.
— Ты знаешь, кто я? Что я? — спросила она прямо, без предисловий.
Он молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знал. Конечно, знал. Следы у реки, сила, что сокрушила опытных воинов, древний ужас в глазах горожан, шепотки о кицунэ…
— Говорят… что ты не человек, — наконец выдохнул он.
— Говорят правду, — ее губы тронула грустная улыбка. — Но что есть человек, Такэши? Способность дышать, есть, умирать? Или нечто большее?
Она поднялась с места и сделала несколько шагов к нему. Шелк ее кимоно шелестел, огонь выхватывал из полумрака то изгиб ее бедра, то линию плеча.
— Ты боишься меня? — ее голос стал тише, интимнее.
— Нет, — ответил он почти мгновенно, и к своему удивлению, понял, что это правда. Страх был, но не перед ней. Перед той силой, что бушевала в его груди при виде нее. Перед безумием, на которое он был готов пойти.
— Должен бояться, — прошептала она, останавливаясь так близко, что он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань. — Я не та, кем кажусь. Моя красота — обман. Моя нежность — ловушка. Все, что ты видишь… это лишь маска.
Ее рука поднялась, и пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было легким как пух, но обжигающим как раскаленное железо.
— Покажи мне, — вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать свои слова. — Покажи мне правду.
Ее глаза расширились от изумления. В них мелькнула боль, страх, а затем… принятие.
— Ты уверен? — ее голос дрогнул. — Увидев это, ты уже не сможешь отступить. Ты либо примешь меня, либо возненавидишь. Иного не дано.
— Я уже не могу отступить, — признался он. — Я уже там, где точка невозврата осталась далеко позади.
Она долго смотрела на него, словно взвешивая его душу на невидимых весах. Затем медленно, почти ритуально, кивнула.
Она сделала шаг назад, и ее пальцы потянулись к узлу оби — широкого пояса, удерживающего кимоно. Шелк с мягким шелестом расстегнулся и упал к ее ногам, образуя темно-лиловую лужу на полу.
Кимоно распахнулось.
Такэши застыл, завороженный. Лунный свет и огонь костра ласкали ее обнаженное тело, выписывая идеальные линии, мягкие изгибы, гладкую кожу, казавшуюся сделанной из самого чистого фарфора. Она была прекрасна. Совершенна. Как изваяние древнего бога.
Но это была не вся правда.
За ее спиной, шевелясь в такт ее дыханию, мягко переливаясь в полумраке, лежали они. Девять пушистых, роскошных хвостов. Серебристо-рыжих, с черными кончиками. Они были частью нее, естественным продолжением ее позвоночника, живым, дышащим ореолом дикой, нечеловеческой красоты и силы.
Она стояла перед ним, не прикрываясь, позволяя ему видеть все. Ее лицо было напряжено, в глазах читалась готовность к боли, к отвращению, к бегству.
Такэши не мог отвести взгляд. Его разум, воспитанный в мире людей и их законов, должен был бы возопить от ужаса. Кричать о нечисти, о демоне, о кощунстве. Но ничего этого не произошло.
Вместо этого его охватило волнение, подобного которому он никогда не знал. Это было не отвращение, а благоговение. Не страх, а восхищение. Она была не монстром. Она была… богиней. Дикой, древней, прекрасной и ужасной в своем совершенстве.
— Вот кто я, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала горькая гордость и боль. — Кицунэ. Девятихвостая лисица. Оборотень. Убийца. Теперь ты видишь. Тебе достаточно?
Он не ответил. Вместо этого он поднялся с колен и подошел к ней. Его движения были медленными, полными почтительного трепета. Он боялся спугнуть это мгновение, этот страшный и прекрасный миг истины.
Его руки поднялись, но не для того, чтобы оттолкнуть ее. Он коснулся ее плеч, чувствуя под пальцами бархатистость ее кожи. Затем его пальцы скользнули вниз, к основанию ее спины, туда, где мягкая кожа сменялась еще более мягким, пушистым мехом ее первого хвоста.
Она вздрогнула при его прикосновении, и по ее телу пробежала мелкая дрожь. Ее хвосты зашевелились, словно в тревоге.
— Не бойся, — тихо сказал
