реакцию. — Один из посланников сёгуната и его свита. Все мертвы.
Такэши поставил чашку на стол с чуть более громким стуком.
— Да. Я видел.
— И говорят… — ее голос стал еще тише, почти шепотом, — что это дело рук той… той женщины. Лисицы.
Он вздрогнул, как от удара. Слово «лисица», произнесенное ее устами, звучало как плевок, как осквернение чего-то святого.
— Не называй ее так, — вырвалось у него с внезапной резкостью.
Глаза Киёми расширились на долю секунды. Трещинки в ее фарфоровом спокойствии стали глубже.
— Так значит, это правда? — в ее голосе впервые прозвучала боль. — Ты знаешь ее? Ты… связан с этим чудовищем?
— Она не чудовище! — он вскочил на ноги, не в силах больше выносить этот допрос, этот пристальный взгляд, полный осуждения и страха. — Ты ничего не понимаешь!
— Я понимаю, что ты губишь себя! — ее собственная невозмутимость наконец-то треснула. Она тоже поднялась, ее руки сжались в кулаки. — Я понимаю, что ты променял свой долг, свою честь на какую-то… лесную тварь, которая пьет кровь самураев! Что с тобой случилось, Такэши? Она околдовала тебя? Одурманила?
— Замолчи! — прогремел он, и его голос прозвучал так громко, что она отшатнулась, и в ее глазах вспыхнул настоящий, животный страх. Не перед ним. Перед тем, во что он превратился.
Он увидел этот страх и остановился. Гнев ушел, сменившись внезапной, леденящей усталостью. Они говорили на разных языках. Они жили в разных мирах.
— Просто… оставь это, Киёми, — устало произнес он, поворачиваясь к выходу. — Это не твое дело.
— Я твоя жена! — крикнула она ему вслед, и в ее голосе прозвучали слезы. — Я делю с тобой кров и имя! Все, что касается тебя, — мое дело! Вернись! Вернись ко мне! К своей жизни!
Но он уже не слушал. Он вышел из дома, хлопнув дверью, и глубоко вдохнул полный пыли уличный воздух. Ее слова, ее страх, ее осуждение висели на нем тяжелым плащом. Ему нужно было очиститься. Ему нужно было увидеть ее. Только Юки могла понять ту бурю, что бушевала в его душе.
Он послал за ней мальчика-слугу с короткой, зашифрованной запиской. Всего несколько иероглифов: «Сад у старого храма. Закат. Чай».
Сад при заброшенном храме был запущен, но в своем упадке он был прекрасен. Дикие травы и цветы оплели каменные фонари, мох покрыл ступени, а древние клены смыкались кронами, создавая живой купол. Здесь, в этом месте, время текло иначе, замедлялось, подчиняясь своим собственным, древним законам.
Такэши расстелил под самым большим кленом простое синее покрывало и расставил принесенную с собой скромную чайную утварь — небольшой керамический чайник, две простые, без изысков, чашки из темной глины. Не было изящной церемонии, не было строгого ритуала. Только он, чай и надежда.
И она пришла.
Он не услышал ее шагов. Просто поднял голову и увидел ее, стоящую на краю поляны, под сенью деревьев. На ней было простое кимоно цвета пыльной розы, а волосы были распущены по плечам. Она смотрела на него, и в ее глазах читалась та же усталость, то же смятение, что и в его душе.
Она подошла и молча опустилась на покрывало напротив него. Ни слова приветствия. Ни вопроса. Они уже миновали стадию светских условностей.
Он молча налил ей чаю. Пар поднялся от темной жидкости, закрутился в вечернем воздухе и растворился.
— Она знает, — тихо сказал Такэши, не смотря на нее.
— Твоя жена, — это было не вопросом. Юки кивнула, как будто ожидала этого. — Она боится за тебя. И ненавидит меня.
— Она не понимает.
— Она понимает достаточно, — Юки взяла свою чашку, обхватив ее длинными пальцами, согревая их о теплую глину. — Она видит, как ты меняешься. Как уходишь от нее. В ее мире нет места для… для такого как я. Я — угроза. Я — хаос, пришедший в ее упорядоченную жизнь.
— Ты — не хаос. Ты… ты настоящая, — он посмотрел на нее, и его сердце сжалось от боли и нежности. — Она живет в клетке правил и условностей. А ты… ты свободна.
— Нет, — она горько улыбнулась. — Я живу в другой клетке, Такэши. Клетке страха, охоты и одиночества. И моя свобода — это иллюзия, за которую приходится платить кровью.
Он замолчал, подавленный тяжестью ее слов. Они сидели в тишине, пили чай и слушали, как ветер играет в листьях клена над их головой.
Его рука лежала на покрывале. Ее рука — рядом. Мизинец его руки почти касался ее мизинца. И это мимолетное, почти случайное прикосновение жгло как раскаленный уголь.
Он медленно, давая ей время отодвинуться, накрыл ее руку своей. Ее пальцы были холодными. Он сжал их, пытаясь согреть.
Она не отняла руку. Только посмотрела на их сплетенные пальцы, и в ее глазах появилась такая бездонная тоска, что ему захотелось плакать.
— Я не хочу терять тебя, — прошептал он. — Все это… долг, честь, жена… все это прах по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.
— Ты можешь потерять все из-за меня, — она подняла на него глаза, и они были полны слез. — Свое положение. Свой дом. Свою… жизнь, Такэши.
— Тогда я потеряю, — его голос не дрогнул. — Но я не потеряю тебя.
Он потянулся к ней через низкий столик. Чайник и чашки оказались забыты. Его другая рука коснулась ее щеки, смахнула с ресниц предательскую слезинку.
Она потянулась к нему навстречу, повинуясь тому же неодолимому магниту.
Их губы встретились над остывающими чашками чая. Это был не страстный поцелуй, как в хижине. Это был поцелуй-утешение. Поцешек-обещание. Горьковатый от слез и чая, сладкий от безграничной нежности. В нем была боль мира, который пытался их разлучить, и тихая, непоколебимая решимость этому миру противостоять.
Ее пальцы сплелись с его пальцами, сжимая их с почти болезненной силой, словно боясь, что его унесет ветром. Его свободная рука обвила ее талию, притягивая ее ближе, через столик, стирая последние условности и преграды.
Они забыли о времени, о месте, о надвигающейся опасности. Был только этот миг, этот тихий сад, шепот листьев и вкус друг друга на губах.
Именно в этот миг на краю поляны, в арочном проеме разрушенной стены, появилась она.
Киёми.
Она стояла неподвижно, закутавшись в темный плащ, и смотрела
