которого выбивались отдельные пряди, касаясь ее шеи. Она казалась такой беззащитной и хрупкой в этом полумраке, такой одинокой.
Такэши замер у входа, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот мираж. Сердце бешено колотилось в груди, громко, словно пытаясь вырваться наружу и броситься к ее ногам.
— Я знала, что ты придешь, — произнесла она тихо, не оборачиваясь. Ее голос был ласковым и усталым, без следа вчерашней насмешливости или леденящего ужаса.
Он сделал шаг вперед. Пол скрипнул под его сапогом.
— Ты… что ты сделала? — вырвалось у него, и он тут же пожалел о этих словах. Он не хотел обвинений. Он хотел ответы. Он хотел ее.
Она медленно обернулась. Ее лицо было бледным, глаза казались огромными, и в них читалась невыразимая печаль. Ни тени злобы или торжества.
— То, что должна была сделать, — ответила она просто. — Они пришли убивать. Не меня одну. Они охотятся на всех, кого считают не такими. На духов леса, на духов рек. На моих… сородичей. Я просто защищалась.
— Защищалась? — он снова сделал шаг, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяло всего несколько метров. — Ты убила их всех! Одним махом!
В ее глазах мелькнула искорка чего-то древнего и дикого.
— А они убили бы меня. Не сомневайся в этом, самурай. Твои люди не знают пощады к тому, чего не понимают. Они называют это охотой на лисиц. Это просто убийство.
Он молчал. Он знал, что она права. Слухи об истреблении «нечисти» доходили и до столицы. И он, Такэши, получил приказ «навести порядок», что на языке его начальников означало одно — найти и уничтожить источник бед.
— Почему ты не убила меня вчера? — спросил он, и его голос дрогнул.
Ее усталое выражение сменилось чем-то мягким, почти нежным.
— Ты… другой. Ты смотрел на меня не как на дичь. Не как на трофей. Ты видел меня.
Она сделала шаг навстречу ему. Потом еще один. Теперь они стояли совсем близко. Он чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее тихое дыхание, вдыхал тот же пьянящий аромат жасмина и дикой природы, что свел его с ума у реки.
Его рука, совсем не по его воле, поднялась. Он боялся, что его пальцы пройдут сквозь нее, что она растворится в солнечном луче как мираж. Но нет. Его кончики пальцев коснулись ее щеки.
Кожа оказалась на удивление теплой, живой, нежной как лепесток пиона. От прикосновения по его руке пробежала молния, жгучая и сладкая, ударившая прямиком в сердце. Он услышал, как она резко вдохнула.
Ее рука поднялась и легла поверх его. Ее пальцы были удивительно хрупкими и в то же время сильными. Они нежно сжали его ладонь, прижимая ее к своей щеке. Дрожь пробежала по нему — не страх, а нечто большее. Ошеломляющее признание, шок от близости, от этой немыслимой связи, возникшей между ними.
Он смотрел в ее глаза, тонул в их бездонной глубине, и видел в них не монстра, не убийцу, а… женщину. Одинокую, уставшую, жившую в вечном страхе и одиночестве. И в нем заговорило не долг самурая, а что-то первобытное, мужское — желание защитить, прикрыть собой, спасти.
— Юки, — прошептал он, и ее имя на его устах стало молитвой, клятвой, обещанием.
Она не отвечала. Просто смотрела на него, и в ее взгляде читалась та же борьба — довериться или оттолкнуть, поддаться чувству или бежать.
Он почувствовал, как по ее щеке скатывается слеза. Горячая, соленая. Человеческая. Она отвела взгляд, словно стыдясь своей слабости.
— Тебе нельзя быть со мной, — тихо сказала она, пытаясь отвести его руку. — Это опасно. Для тебя. Ты должен уйти. Забыть меня.
Его пальцы сжали ее ладонь, не давая ей уйти.
— Нет.
Это было единственное слово, которое он смог выжать из себя. Но в нем был весь его мир, вся его воля.
Она снова посмотрела на него, и в ее глазах читалось изумление, смешанное с надеждой.
— Они убьют тебя, если узнают. Твои же люди.
— Пусть пытаются, — его голос окреп, в нем зазвучала стальная уверенность воина. — Я не оставлю тебя. Я не могу.
Он сделал последний шаг, стирая между ними последние сантиметры. Он не обнимал ее, не целовал. Он просто стоял рядом, чувствуя биение ее сердца через ладонь, все еще прижатую к ее щеке.
— Я найду тебя, — сказал он тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что в ее глазах вспыхнул огонек. — Я найду способ быть с тобой. Я защищу тебя. От всех.
Она медленно кивнула, и еще одна слеза скатилась по ее лицу, но теперь это была слеза облегчения.
— Тогда ищи, — прошептала она. — Но помни о цене. Помни, самурай, что охота уже началась. И мы оба можем стать ее добычей.
Она мягко высвободила свою руку, и ее пальцы скользнули по его ладони, оставляя после себя жгучий след. Затем она отступила на шаг, потом еще, растворяясь в тени колонн.
— Юки! — крикнул он ей вслед.
Но в храме было уже пусто. Только пыль кружилась в лучах солнца, да где-то вдалеке каркала ворона.
Такэши стоял один посреди забытого богами храма, сжав кулаки. На его ладони все еще горел след ее прикосновения, а в ушах звенел ее тихий голос. Страх, сомнения, долг — все это было сметено одной-единственной волной решимости.
Он повернулся и вышел из храма на яркий солнечный свет. Его лицо было суровым, а глаза горели.
Он дал клятву. И самурай никогда не нарушает своего слова.
Он найдет ее. Во что бы то ни стало.
Глава 4
Лунный свет струился сквозь щели в стенах старой лесной хижины, которую Такэши нашел несколькими часами ранее. Это было заброшенное жилище дровосека, затерянное в глубине леса, вдали от глаз и пересудов. Пахло старым деревом, сушеными травами и пылью, но для него это место пахло единственным возможным убежищем, последним клочком нейтральной земли в мире, который внезапно разделился на «до» и «после» встречи с ней.
Он разжег небольшой костер в очаге, и дрожащие оранжевые язычки пламени отбрасывали на стены причудливые танцующие тени. Он сидел, прислонившись спиной к грубой деревянной стене, и смотрел на огонь, но видел лишь ее лицо. Ее глаза, полные неизъяснимой печали и древней мудрости. Ее губы, что могли изрекать леденящие душу истины и тут
