чтобы поприветствовать меня. Просто сидел себе, расслабленно откинувшись на спинку, в простом, белоснежном халате из грубого льна. Мужчина лет пятидесяти, пожирнее старого Волконского, но вместе с тем с широкими, сильными плечами. Аккуратно подстриженная борода с проседью, густые, зачесанные назад волосы. И глаза. Спокойные, умные, чуть прищуренные глаза человека, который привык смотреть на мир и людей, оценивая их истинную стоимость.
Вот он. Не похож ни на кого из тех, с кем Волконский вел дела, мелких, жалких, жадных. Не походил и на образ, который я рисовал себе в голове — крупного бандита прямиком из девяностых. Ни капли. Он не излучал угрозы, наоборот, вся его поза говорила о расслабленности и покое. Гаврилов, похоже, не стремился никому ничего доказать и показать, по крайней мере, явно. Он выглядел уверенным в себе.
И в этом чувствовалась своя опасность, гораздо более отчетливая, чем от всякой показухи. Ну что же, посмотрим, что из этого выйдет.
— Дмитрий Сергеевич. Прошу. Располагайтесь, — его голос был спокойным, глубоким, с легкой хрипотцой. — Рад, что вы приняли мое скромное приглашение.
Он указал на второе кресло. Рядом с ним, на деревянной скамье, уже лежал такой же, как у него, белый льняной халат и стопка пушистых полотенец. Все было готово для гостя. Для гостя, который должен был принять правила хозяина.
— Предлагаю для начала погреть кости, — продолжил он. — Дела не любят суеты.
Я молча кивнул. Начинаем представление. Я подошел к вешалке и начал неторопливо раздеваться. Аккуратно повесил свой идеально отглаженный костюм, рубашку, брюки. Все это время я чувствовал на себе его немигающий, оценивающий взгляд. Он изучал меня. Мои движения, мою осанку, даже то, как я складываю одежду.
Затем я повернулся к скамье. Но не взял предложенный им халат. Вместо этого я открыл небольшую кожаную сумку, которую принес с собой, и достал свой. Не казенный, льняной. А дорогой, из шелка темно-бордового, почти винного цвета. Мне удалось незаметно перебросить запонки из кармана пиджака в потайной карман халата. По крайней мере, если Гаврилов и заметил, то вида не подал.
Этот халат самый, наверное, дорогой предмет одежды Волконского был мелочью, но мелочью важной. Я не принимал его правила полностью, а приносил свои. Показывал, что пришел не как проситель, которого позвали в хозяйскую баню. Я пришел как равный, со своим статусом, со своим вкусом. И вкусом недешевым, который и собирался обеспечить нашим сотрудничеством.
Я сел в кресло напротив, завязал пояс халата. Он проследил за моими движениями, и в его глазах я уловил мимолетную искорку. Уважение? Нет. Скорее, интерес. И это уже хорошо.
Мы вошли в парилку. Жар был, надо сказать, что надо. Влажный, сильный, пахнущий эвкалиптом, можжевельником и различными хвойниками. Дышать поначалу было трудно, но я быстро адаптировался. Мой дед в деревне не хуже растапливал. Мы молча поднялись на верхний, самый горячий полок. Гаврилов двигался неторопливо, с основательностью человека, который никуда не спешит.
Он взял медный ковш с длинной резной ручкой, зачерпнул воды из деревянной шайки и плеснул на раскаленные камни. Воздух взорвался шипением, и новая волна обжигающего пара окутала нас.
— Погода в этом году, говорят, лютая будет, — начал он издалека, глядя на камни. — Урожай под угрозой. Крестьяне опять будут у императора милости просить.
— Император, говорят, обещал дотации аграриям, — поддержал я разговор. — Но пока эти деньги дойдут до дела, половина растает по дороге. Система.
Он коротко хмыкнул, оценив мой циничный ответ. Затем, как бы невзначай, перевел разговор на меня.
— Слышал, вы, Дмитрий Сергеевич, эту систему всеми силами подталкиваете, в благом направлении. Занимаетесь каким-то проектом, про него уже говорят.
Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Вот оно. Началось. Проверка. Смотрит, как я отреагирую на упоминание работы, на намеки о прошлом. Спокойно. Я — циничный чиновник, который хочет большего. Жадный, но компетентный. Это моя легенда.
— Систему, Семен Аркадьевич, иногда следует подтолкнуть, — резонно заметил я. — А потом, может так статься, и она тебя потянет повыше. Главное — ухватиться умеючи.
Никакого лишнего нытья, никакого заискивания. С такими, как Гаврилов, это не работает, я хочу его заинтересовать, как возможный подельник, а не вызвать презрение и тошноту.
Он кивнул.
— Мудрые слова. Эта мудрость, как говорят, и в делах проявляется. С алкоголем дружбы больше не водите, как я слышал, в весе потеряли. Я, признаюсь, подозревал, что вы приболели.
Гаврилов сделал паузу, глядя на меня многозначительно. Похоже, и правда хотел выяснить, не вызвано ли мое внезапное исправление проблемами со здоровьем. Логично. Кто же поставит на лошадь, которая до конца скачек может и не дожить?
А еще из его слов было ясно, что он наводил справки. Знал, кто такой Волконский и кем он был. Возможно, даже от людей попроще, которые меня порекомендовали — тех, с кем я в последнее время «сотрудничал» в рамках углубления в схему.
— Вовсе нет, Семен Аркадьевич, — я слабо улыбнулся. — Наоборот, смею считать себя излеченным.
— От алкоголизма? — спросил Гаврилов. И, судя по тону, это была вовсе не шутка и не попытка задеть. В нем действительно слышались нотки уважения. — Похвально. Алкоголь убивает разум, Дмитрий Сергеевич. А без разума в нашем деле уйдешь недалеко, да и идти будешь недолго.
«В нашем деле», ха. Лести поддал. Я изобразил гордое лицо, сделал вид, что поддался.
— Не только, — ответил я. — От посредственности, смею надеяться. От смирения. От довольства малым.
— Если бы эти слова я услышал от кого-то другого, — начал Гаврилов, — я бы принял их за пустое бахвальство. Но за вас говорят дела. И думаю, что дела нам с вами стоит обсудить. Несколько позже. А пока — наслаждайтесь паром.
Мы посидели еще минут десять, обмениваясь ничего не значащими фразами, а потом вышли. Окунуться в ледяной бассейн после такого жара было настоящим блаженством. Тело горело, а ледяная вода приводила мысли в порядок. Мы сели за стол. Гаврилов налил в две глиняные кружки темного кваса.
Он посмотрел снова обвел взглядом мой халат.
— Вижу, дела у вас все же пошли в гору. Вещицы со вкусом.
— Стараемся соответствовать, — ответил я спокойно, с легкой долей хвастовства. — Положение обязывает.
Это был пас. Я показывал ему, что люблю дорогие вещи, а значит, люблю деньги. Что меня можно купить.
Он кивнул, довольный ответом.
— Правильно. Человек должен ценить себя
