буфете, потерянная печать станции, закрытая комната под часами, где «пахнет грозой», хотя гроз на севере зимой не бывает.
Чем больше я записывала, тем сильнее понимала: Крамм отправил меня не управлять станцией. Он отправил меня тонуть в куче старых проблем, где каждая сама по себе могла погубить месяц, а все вместе — человека.
Но вместе с ужасом появлялось другое чувство.
Я впервые за день держала в руках не чужую вину, а список задач. У задач есть неприятное свойство: они пугают, пока висят туманом. Когда записываешь их по пунктам, они всё ещё огромные, но уже имеют края. А за края можно ухватиться.
— Первое, что сделаем по прибытии, — сказала я, перечитывая лист, — соберём ключи.
Тимон приподнял брови.
— У кого?
— У всех. Касса, багажная, комнаты, склады, печи, выходы, платформы, кабинет смотрителя. Кто чем пользовался, тот принесёт и объяснит. Если ключа нет — записываем, когда потерян и кто видел последним.
— Народ вас за это полюбит, — сухо сказала Агата.
— Мне не любовь нужна. Мне нужен список того, чем я вообще управляю.
Марта кивнула первой.
— Разумно.
Одно это слово от неё прозвучало сильнее похвалы.
— Второе, — продолжила я, — проверим комнаты. Не все сразу, хотя бы главный зал, кассу, буфет, багажную, кабинет смотрителя и то, что служащие считают опасным.
— Вы оптимистка, — сказал Тимон. — У нас опасным считают всё, кроме Агаты. Агату считают неизбежной.
— И правильно делают, — отрезала та.
— Третье: журнал жалоб.
Агата нахмурилась.
— Зачем вам жалобы? Люди и так орут при каждом удобном случае.
— Крик не документ. Мне нужно понять, что ломается чаще всего, кто кому должен, кого станция обидела, кто врёт, кто просто боится и кому можно поручить работу.
Тимон почесал затылок.
— Вы точно головой ударились?
— Уверена, что да.
— Потому что прежняя Локс на жалобы отвечала печатью «отклонено».
Это кольнуло неожиданно больно. Не меня — я ведь не Наяра. И всё же лицо, имя, её прошлое теперь были на мне. Каждое чужое «прежняя Локс» становилось частью стены, которую придётся разбирать по камню.
— Значит, начнём с чистого журнала, — сказала я. — И с плохого почерка, если перо будет сопротивляться.
Агата впервые коротко усмехнулась.
Марта открыла занавеску и выглянула в коридор.
— Старый семафор через пять минут.
Разговор сразу оборвался.
Я почувствовала перемену раньше, чем увидела. Вагон стал холоднее. Не настолько, чтобы замёрзнуть, но тепло из стен ушло, лампа потускнела, а в стыках деревянных панелей проступил иней. За окном лес редел, открывая белую равнину. Вдали стоял высокий столб — не просто семафор, а тонкая башня с тремя круглыми стеклянными глазами. Один горел зелёным, второй синим, третий не горел вовсе, но казался самым внимательным.
Поезд замедлил ход.
Марта вышла в коридор. Тимон поднялся за ней. Агата забрала пустую кружку и, прежде чем уйти, наклонилась ко мне:
— Когда увидите станцию, не верьте первому впечатлению.
— Почему?
— Первое впечатление всегда хуже правды.
Это была странная попытка утешить. Или предупредить.
Я осталась у окна.
Поезд прошёл мимо семафора. Негорящий глаз башни вдруг вспыхнул белым. На стекле моего окна на миг проступили буквы, нарисованные инеем изнутри.
«Назначенная хозяйка принята к пути».
Я не успела коснуться надписи. Она растаяла, оставив мокрую дорожку.
Папка на коленях раскрылась сама. Лист с отчётом Остена Грая дрогнул, перевернулся, и сверху лёг чистый лист. На нём проступила одна строка:
«До прибытия: двадцать одна минута».
— Спасибо за любезность, — сказала я в пространство. — Можно было ещё погоду написать и уровень враждебности местных.
Лист подумал — я почти уверена, что подумал, — и вывел вторую строку:
«Погода: снег. Враждебность: высокая».
Я закрыла глаза, потом открыла.
Строки остались.
— Ну хоть честная, — прошептала я.
Через двадцать одну минуту поезд начал тормозить.
Сначала за окном показались фонари. Их было мало, и они горели неровно: один ярко, другой едва тлел, третий мигал, словно никак не мог решить, участвует он в освещении или уже уволился. Затем из снежной мглы выступило здание станции.
Я не сразу поняла, насколько оно большое.
Сначала увидела крышу — тёмную, крутую, со сломанным флюгером в виде крылатого колеса. На одном скате снег лежал ровно, на другом зияли прорехи, из которых торчали балки. Потом проявились стены: каменные, серые, с деревянными пристройками, кое-где почерневшими от сырости. Над главным входом висела вывеска. Половина букв погасла, но оставшиеся упрямо держались:
ПОСЛЕД... СТАН...Я
Между «послед» и «стан» ветер гонял снег.
Здание не выглядело мёртвым.
И в этом была главная беда.
Мёртвые дома стоят спокойно. Разваливаются, скрипят, ждут ремонтников или сноса. А Последняя станция казалась обиженной. Она хмурилась пустыми окнами, сутулилась проваленной крышей, прятала тёмные двери под навесом, но при этом следила за поездом. Я не могла объяснить это иначе. Вокзал глядел.
Платформа была занесена снегом. У самого края торчали кривые столбики с цепью, половина цепи лежала на настиле. Первая платформа находилась там, где ей положено. Вторая виднелась чуть дальше, за багажным навесом. А третья...
Я моргнула.
Между второй платформой и тёмным складом на миг проступили фонари. Три штуки. Тонкие, голубоватые. Под ними обозначилась линия перрона, мокрая, блестящая, как после дождя, хотя кругом лежал снег. Затем ветер поднял белую пыль — и третья платформа исчезла. Остались только склад и сугроб у стены.
— Видели? — спросила Марта у меня за спиной.
Я не услышала, как она вошла.
— Да.
— Хорошо.
— Что именно хорошо?
— Что не стали делать вид, что не заметили.
Поезд остановился.
Двери открылись не сразу. Снаружи что-то лязгнуло, заскрипело, потом раздался звук, похожий на недовольный вздох. Вагон выпустил тёплый воздух на мороз, и в купе сразу стало зябко.
— Госпожа Локс, — позвал Тимон из коридора. — Добро пожаловать обратно в место, которое вы благоразумно покинули.
Я взяла папку, шкатулку с письмами, накинула шаль плотнее и вышла.
Холод на Последней станции был другим.
На центральном узле он летел с ветром, колол лицо, забирался под платье. Здесь он поднимался снизу, от досок, от камня, от стен, словно станция за долгие годы накопила его внутри и теперь делилась с каждым прибывшим. Воздух пах снегом, старой сажей, мокрой шерстью, пустыми комнатами и пылью, которую давно никто не тревожил.
На платформе нас встречали люди.
Их было не много: человек пятнадцать. Кто-то в рабочих куртках, кто-то в старых пальто, двое подростков с лопатами, сухой мужчина с фонарём, невысокая женщина с платком, завязанным поверх шапки. Все стояли так, словно пришли не встречать назначенную хозяйку, а убедиться, что беда действительно приехала.
Когда я спустилась на настил,
