class="p1">У двери комнаты смотрителя мы остановились все.
Она находилась в дальнем коридоре под часами. Коридор был узкий, с деревянными панелями и тремя тусклыми фонарями. Часы над дверью стояли. Стрелки показывали без четверти два. Я спросила у Марты время.
— После девяти, — ответила она.
— Давно стоят?
— С ночи, когда не вернулся Борей.
Злата Корень, шедшая за нами, побледнела, но не ушла.
Дверь была тёмная, крепкая, с медной ручкой. На ней не висело печати, но я почувствовала тот самый запах перед грозой, который был на центральном перроне. Острый, терпкий, с привкусом железа.
— Ключ? — спросила я.
Пахом нехотя протянул связку.
— Этот не откроет.
— Почему?
— Никому не открывает.
Я вставила ключ.
Он повернулся до половины и встал.
Дверь не шелохнулась.
— Видите? — сказал Пахом с мрачным удовлетворением.
Я убрала руку с ключа, но не отошла. Если это комната смотрителя, там могут быть документы Наяры. Или следы Борея. Или объяснение, почему Наяра три недели назад закрывалась здесь одна.
— Наяра Локс, назначенная хозяйка станции, — произнесла я, как у кассы.
В коридоре стало холоднее.
Часы над дверью вдруг тикнули.
Один раз.
Потом ещё.
Стрелка дрогнула и сдвинулась на минуту.
Злата всхлипнула, прижав ладонь ко рту.
Дверь осталась закрытой.
Но из-под неё выскользнул маленький прямоугольник бумаги. Он проехал по полу и остановился у носка моего ботинка.
Я наклонилась.
— Не берите голыми руками, — предупредила Марта.
Я замерла.
— Почему?
— Комната смотрителя иногда возвращает не бумаги, а воспоминания.
Звучало так, что проверять не хотелось.
Тимон молча протянул мне свою рабочую перчатку. Я надела её и подняла бумагу.
Это была багажная бирка.
Старая, потемневшая, с оборванным шнурком. На одной стороне стоял номер: 3-17. На другой — размазанные буквы.
«Северный рейс. Вагон...»
Дальше пятно.
Третий вагон.
Я почувствовала, как все смотрят на бирку, а коридор вокруг стал ещё уже.
— Эта вещь была у Борея? — спросила я у Златы.
Та качнула головой.
— Не знаю. Но номер его рукой. Он всегда писал семёрку с крючком.
Марта приблизилась, не касаясь бумаги.
— Три-семнадцать. Это не пассажирская бирка. Это багажная линия.
— Та, которую Наяра велела закрыть?
— Да, — сказал Тимон. — И если бирка вышла из комнаты смотрителя сейчас, значит, станция тоже помнит тот вагон.
Я посмотрела на закрытую дверь.
Внутри что-то скрипнуло. Не громко. Скорее, как половица под шагом. Но по спинам людей прошла волна.
— На сегодня хватит, — сказала Агата.
Никто с ней не спорил.
Мы вернулись в зал ожидания. Уже стемнело окончательно. За окнами снег ложился плотнее, фонари на платформе расплывались мутными пятнами. Агата добилась от печи огня и теперь в зале стало хотя бы можно дышать без ощущения, что лёгкие превращаются в лёд. Люди постепенно расходились: кто в посёлок, кто в служебные комнаты, кто на платформу проверять запоры.
Я осталась у стола возле кассы.
Передо мной лежали: список ключей, первые жалобы, лист долгов, бирка 3-17, обрывок записи Наяры, папка Крамма и билет с пунктом «Дом».
Очень хотелось лечь прямо на этот стол и проснуться в своей квартире.
Вместо этого я открыла журнал жалоб и перечитала первые записи.
Из стены дует. Не платили за дрова. Касса не принимает старые долги. Вторая платформа дважды увела пассажиров к складу. В буфете пропали мешки крупы. В комнате смотрителя тикают остановленные часы. Третья платформа видна после прибытия северного рейса.
Каждая строка была мелкой, бытовой и одновременно вела в темноту.
Агата поставила рядом тарелку с горячей кашей. Не спрашивая, не предлагая, просто поставила и ушла обратно к буфету.
— Спасибо, — сказала я ей вслед.
— Ешьте, пока станция не передумала вас терпеть, — буркнула она.
Я улыбнулась краем губ и взяла ложку.
Еда оказалась простой, густой, чуть солёной. После дня, который начался на промёрзших досках и продолжился обвинениями, она казалась роскошью. Я ела небольшими глотками, потому что тело устало, но тепло медленно возвращалось под кожу.
Марта села напротив, положила перед собой путевой журнал.
— Я останусь сегодня на дежурстве у расписания.
— Почему?
— После прибытия назначенной хозяйки оно может выдать новый рейс.
— Вы так говорите, словно это уже бывало.
— Бывало многое. Не всё стоит рассказывать в первый вечер.
— Чтобы я спала спокойнее?
Марта подняла глаза от журнала.
— Чтобы вы вообще спали.
Я едва не сказала, что спать после всего вряд ли смогу, но тут из коридора пришёл Тимон с двумя одеялами.
— Ваша комната готова, — объявил он. — Если готовностью считать отсутствие снега на подушке.
— Роскошно.
— Я тоже так сказал. Агата велела не издеваться над начальством до утра.
— А вы?
— Я сказал, что начальство ещё не доказало, что оно начальство.
— Справедливо.
Он поставил одеяла на край стола и заметил бирку 3-17. Весёлость ушла из его лица.
— Уберите её на ночь, госпожа Локс.
— Почему?
— Багажные бирки любят дорогу. Если оставить, может вернуться туда, откуда пришла.
— В комнату смотрителя?
— Или в вагон.
Я сразу убрала бирку в шкатулку. Замок сундука, стоявшего у стены, довольно щёлкнул, когда я спрятала шкатулку внутрь, словно одобрял осторожность.
К полуночи, если верить нормальному времени, зал почти опустел.
Но станция не спала.
Старые балки потрескивали. Печь в буфете ворчала, принимая поленья. Где-то под потолком капала вода в ведро. Наружные фонари шипели на ветру. Расписание над кассой время от времени меняло пустые строки, выводя бессмысленные, на первый взгляд, сообщения:
«Ожидание продлено». «Путь не закрыт». «Хозяйка внесена».
Последнее меня тревожило больше остальных.
Внесена куда?
В список служащих? В книгу долгов? В память станции? В ловушку?
Я сидела у стола с карандашом в руке и составляла план на утро: крыша, печи, список долгов по людям, разговор с Златой, попытка открыть комнату смотрителя, проверка багажной. На отдельном листе выписала имена тех, кто был на месте, когда Наяра приезжала три недели назад. Получилось мало: Марта, Злата, Пахом, возможно, Тимон, который тогда уезжал за грузом, и Агата, если верить её словам, весь день воевала с поставщиком муки.
Марта дежурила у доски расписания, стоя у стены с журналом в руках. Агата спала где-то за буфетом, хотя «спала» для неё, наверное, означало сидеть с закрытыми глазами и одним ухом следить за печью. Тимон ушёл проверять замки багажной.
Я наконец поднялась, собираясь идти в выделенную комнату, когда станция вздохнула.
Иначе назвать этот звук было невозможно.
Воздух в зале качнулся. Фонари вытянули пламя. Страницы журнала жалоб сами перелистнулись до чистого листа. Печь за буфетом погасла на миг и снова разгорелась.
Марта выпрямилась.
— К расписанию.
Я подошла к ней.
