class="p1">Буквы на главной доске дрожали. Потом старые строки посыпались вниз чёрной пылью, исчезли в воздухе, и на их месте начала проступать новая надпись.
Сначала время.
«Ночь. Первый час».
Потом путь.
«Платформа: первая».
Затем рейс.
«Прибытие: немедленно».
Я почувствовала, как холод снова поднимается от пола, хотя печь горела.
Марта побледнела.
— У нас нет ночных рейсов, — сказала она.
Я смотрела на доску, уже зная, что строка ещё не закончилась.
Последние слова проявлялись медленнее остальных, по одной букве, словно станция тщательно выбирала, как именно сообщить о беде.
«Рейс прибудет. Без пассажиров».
Где-то снаружи, за заснеженными окнами, в темноте протяжно и низко загудел поезд.
Глава 3. Вагон без пассажиров
Гул за окнами не был похож на звук обычного поезда.
Обычный поезд, даже магический, должен приближаться постепенно: сначала далёкая дрожь рельсов, потом нарастающий перестук колёс, после — свет фонарей в снежной мгле. Этот пришёл иначе. Сначала станция вздохнула, потом расписание выдало свою страшную строку, и только после этого в темноте родился протяжный низкий голос, от которого стекло в окнах покрылось тонкой паутиной инея.
Я стояла перед доской расписания с листами в руках и чувствовала, как тепло от буфетной печи отступает за спину, уступая место холоду, который тянулся от пола и стен. Усталость после дороги, списка ключей, жалоб, кассы, комнаты смотрителя и всех разговоров навалилась разом, но страх оказался сильнее. Он не дал мне согнуться над столом, не разрешил присесть, не позволил спрятаться за мыслью, что я здесь всего первый вечер и вообще-то не обязана понимать расписание, которое ведёт себя как мрачный родственник с обидой на весь мир.
«Рейс прибудет. Без пассажиров».
Слова на доске не исчезали.
Марта стояла рядом, сжав путевой журнал. Агата вышла из-за буфета с полотенцем через плечо, и даже её печь, ещё минуту назад ворчавшая на поленья, притихла. Тимон появился из коридора к багажной так быстро, словно всё это время не проверял замки, а ждал именно такого звука.
— Первая платформа, — произнесла Марта.
— Я вижу.
— Ночные рейсы здесь не принимают.
— Видимо, станция решила иначе.
Марта перевела внимание с доски на меня. В её лице не было паники, и от этого тревога становилась только глубже. Люди, которые умеют бояться спокойно, всегда пугают сильнее тех, кто кричит.
— Если рейс уже внесён в расписание, двери придётся открыть.
— А если не открыть?
Ответил Тимон:
— Тогда он войдёт без дверей.
На секунду мне очень захотелось вернуть себе обычную жизнь. Ту, где худшее ночное расписание — это отменённая электричка и такси по двойному тарифу. Ту, где вагон без пассажиров означал всего лишь техническую перегонку состава, а не нечто, от чего станция замирала вместе с людьми.
Но обычная жизнь осталась где-то за семью ударами гонга, за центральным узлом и билетом, который грелся у меня в кармане.
Я сложила листы, сунула их под обложку журнала жалоб и выпрямилась.
— Что нужно сделать, чтобы принять рейс правильно?
Тимон приподнял брови.
— Вы серьёзно?
— У меня есть выбор?
— Можно стоять и надеяться, что оно само рассосётся.
— У вас часто это работает?
— Ни разу, но люди любят традиции.
Агата хмыкнула.
— Хватит зубоскалить, Клеш. Если вагон на первой платформе, мне нужно закрыть буфетную стойку. В прошлый раз после пустого рейса у меня три кружки ушли сами и вернулись с чужими зубами на дне.
Я повернулась к ней.
— С чужими чем?
— Сувенирными, — отрезала Агата. — Стеклянными. Не отвлекайтесь, госпожа хозяйка, у вас сейчас будет первое ночное веселье.
Марта уже двинулась к двери.
— Фонари. Один у меня, второй у Пахома, третий должен быть в шкафу под расписанием. На платформу без фонаря не выходить.
— Это правило для третьей платформы.
— Сегодня станция сама выбирает, какие правила куда относятся.
Я открыла шкаф под доской. Внутри пахло пылью, мокрым деревом и старым воском. На крючках висели три пустых держателя, а внизу лежал один фонарь — тяжёлый, с медной ручкой и стеклом цвета слабого янтаря. Внутри огонёк проснулся от моего прикосновения и потянулся вверх, как крошечное живое существо.
— Ну здравствуй, — выдохнула я.
Фонарь мигнул.
— С фонарями не болтайте, — сказала Агата. — Они после доброго слова садятся на шею.
— Даже фонари?
— Особенно фонари. Дали свет — уже считают себя членами семьи.
Тимон у двери фыркнул, но без прежней лёгкости. Он накинул шапку, проверил карманы и взял с лавки моток тонкой цепи.
— Это зачем?
— Если багаж начнёт разбегаться.
— Он может?
— После вопроса «он может?» на Последней станции обычно выясняется, что может всё.
Я не стала спорить. Просто взяла фонарь крепче и пошла к выходу.
Зал ожидания, который ещё недавно казался пустым и промёрзшим, теперь выглядел настороженным. Фонари на стенах горели ровнее, чем раньше. Кассовая дверь оставалась приоткрытой, и из щели падала полоска света на пол. Журнал жалоб лежал на столе у буфета, подставив первую заполненную страницу. Печь Агаты, несмотря на недавнюю тишину, выдала короткий сердитый хлопок, когда мы проходили мимо.
— Сиди, — бросила ей Агата. — Без тебя справимся.
Мне стало бы смешно, если бы снаружи не нарастал гул.
Главные двери вокзала распахнулись от ветра. Снег ворвался в зал белой пылью, закружился у порога и тут же лёг тонким слоем на доски. За дверями темнела платформа. Фонари вдоль её края горели неровно: один жёлтым, другой синим, третий белесым светом, от которого лица людей казались нарисованными на старой бумаге.
Пахом Сверч уже стоял у наружной стойки с фонарём в руке. На нём был длинный тулуп, а лицо выглядело ещё суше, чем вечером.
— Это вы его вызвали? — спросил он, едва мы вышли.
— Я даже нормальный ужин вызвать не успела, — ответила я. — Не говоря о поездах.
Пахом не оценил.
— При прежнем смотрителе пустые рейсы не приходили.
Злата Корень стояла за ним, закутавшись в платок. Она не должна была быть здесь ночью, но, похоже, новость о рейсе прошла по станции быстрее ветра. Или станция сама позвала тех, кому нужно было видеть.
— При прежнем смотрителе многое было иначе, — сказала Марта.
Злата вздрогнула, но промолчала.
Гул стал ближе. Под ногами дрогнули доски платформы. Где-то в снежной мгле вспыхнул первый огонь — круглый, мутный, словно фонарь поезда смотрел сквозь воду. Потом второй. Потом весь состав проявился из темноты так внезапно, что я невольно сжала ручку фонаря.
Это был один вагон.
Один-единственный.
Без локомотива.
Он катился по первой линии, тяжёлый, тёмный, с матовыми окнами и крышей, занесённой снегом. Колёса вращались без привычного
