и пассажиры считают, что станция сама виновата.
Деньги, которые не проходят через кассу, — это не станция. Это базар в плохую погоду.
Я протянула руку.
— Дайте ключ.
Селма прижала его к груди.
— Он мне выдан.
— И я записала, что он у вас. Теперь мне нужно проверить замок.
— Вы опять решите, что кто-то украл?
— Я решу, что дверь закрыта. Пока только это.
Она нехотя вложила ключ в мою ладонь.
Металл был холодным и липким от её пальцев. Я вставила ключ сама. Замок сопротивлялся, но не как обычный заржавевший механизм. Он словно прислушивался. Я почувствовала под пальцами мелкую дрожь, будто где-то внутри двери перебирают крошечные колёса.
— Наяра Локс, назначенная хозяйка станции, — сказала я.
В зале кто-то фыркнул.
Замок щёлкнул.
Кассовая дверь приоткрылась.
Тишина стала густой. Даже печь в буфете перестала бухтеть.
Селма побледнела.
— Я три недели пыталась.
— Возможно, ей нужен был новый приказ, — сказала Марта.
Или не новый. Возможно, станции нужен был человек, который назовёт себя хозяйкой и не дрогнет на последнем слове. Я подумала об этом и сразу почувствовала на себе невидимое внимание стен.
Касса оказалась тесной, пыльной комнаткой с высоким табуретом, решётчатым окном и массивной книгой на столе. Та самая кассовая книга. Обложка потрескалась, углы стянуты медью, на замке — крошечное крылатое колесо.
— Она пустая, — сказала Селма за спиной.
Я открыла.
Страницы были чистыми.
Пахли сухой бумагой, пылью и чем-то металлическим. Я провела ладонью над листом, не касаясь. Ничего. Перевернула страницу. Чисто. Ещё одну. То же самое.
— Кто последний вносил записи?
Селма облизнула губы.
— Смотритель.
— Имя.
Она взглянула на Злату Корень, вдову, которая стояла у двери зала и не входила в кассу.
— Борей Корень, — сказала Злата сама. — Мой муж.
Имя легло в зал тяжело.
— Когда он исчез? — спросила я осторожно.
— Не исчез, — ответила Злата. — Ушёл проверять третью платформу и не вернулся. Исчезают те, кто был здесь. А Борей пошёл туда, куда станция его позвала.
Марта опустила глаза. Тимон снял шапку. Агата в буфете громче, чем нужно, стукнула кочергой.
Я поняла: это не просто служебный факт. Это рана станции. И если полезу в неё грубо, люди закроются окончательно.
— Мы вернёмся к этому, — сказала я. — Не сейчас. Сейчас мне нужно открыть книгу.
— Её не открыть, — устало сказала Селма. — Она открывается, но не показывает.
Я посмотрела на пустую страницу.
В моей прежней жизни я не была ни бухгалтером, ни управляющей вокзалом, ни героиней с врождённой магией. Я умела другое: замечать, когда люди не договаривают; считать деньги так, чтобы хватило до конца месяца; чинить бытовые мелочи без инструкции, потому что вызвать мастера дорого; и начинать с очевидного, когда всё вокруг притворяется загадочным.
— Принесите чернила, — сказала я.
Селма удивилась.
— Зачем?
— Раз книга не показывает старые записи, сделаем новую.
— В ней нельзя писать поверх.
— Мы ещё не пробовали.
Чернила нашлись у Марты. Перо — у Селмы. Я обмакнула кончик, открыла первую страницу и написала вверху:
«День первый. Назначенная хозяйка Наяра Локс прибыла на Последнюю станцию».
Чернила впитались.
Не исчезли.
Тогда ниже я добавила:
«Касса открыта в присутствии Селмы, Марты Сквозняк, Тимона Клеша, Агаты Вьюн, Пахома Сверча, Златы Корень».
Перо шло по бумаге туго, словно книга сопротивлялась каждому слову, но строка осталась.
А потом под моей записью проступила другая. Серая. Тонкая. Не моим почерком.
«Принято».
Селма ахнула.
Я сидела неподвижно, держа перо над страницей, и впервые почувствовала не страх перед станцией, а странное родство. Не тёплое, нет. Скорее осторожное. Как с упрямым животным, которое не даёт погладить себя, но уже не бросается.
— Значит, так, — сказала я. — С этого момента все доходы и долги записываются сюда. Если книга не показывает прошлое, заставим её принять настоящее.
— Вы думаете, это поможет? — спросила Злата.
— Не знаю. Но чистая страница — лучше, чем пустая ложь.
Злата ничего не ответила, но в её лице что-то дрогнуло.
Мы вышли из кассы в зал ожидания. Я уже устала так, что каждый шаг отдавался в пояснице и висках, но останавливаться было нельзя. Слишком много глаз следило за мной, ожидая, когда «Локс» сорвётся, прикажет, накричит, даст повод ненавидеть её привычнее.
— Журнал жалоб, — сказала я.
Пахом хмыкнул.
— У нас жалобы на всех стенах.
— Теперь будут в одном месте.
Агата принесла с буфетной полки толстую тетрадь с заляпанной обложкой.
— Это книга старых заказов. Всё равно заказов нет.
— Теперь будет журнал.
Я открыла первую страницу и написала:
«Журнал жалоб, просьб и происшествий Последней станции».
— Сюда, — сказала я, обращаясь ко всем, — каждый может записать, что сломано, кто кому должен, какая дверь не открылась, какой рейс не пришёл, какой груз пропал, кто не получил плату, кто видел третью платформу и когда. Писать можно самим или через Селму, Марту, Тимона, Агату. А если кто-то не умеет — говорить мне.
— Вам? — переспросил Пахом.
— Мне.
— А вы будете читать?
— И отвечать.
В зале снова зашумели.
— Прежняя Локс...
— Прежняя Локс сейчас под обвинением, — сказала я. — Если хотите её же порядка, можете ничего не менять. Если хотите получить деньги, крышу, работающую кассу и рейсы, начнём с записей.
Слова повисли в холодном воздухе.
Затем вперёд вышла Дуня, уборщица. Маленькая, круглая, с красным носом, она с подозрением взяла карандаш и, склонившись над страницей, старательно вывела:
«В женской комнате ожидания из стены дует».
— Сколько времени? — спросила я.
— С осени.
— Почему не закрыли?
— Закрывали. Утром опять дует. Один раз оттуда вылетела чужая квитанция.
— Чья?
— Не знаю. Там имя смыло.
Я записала рядом: «проверить стену и найденные бумаги».
Потом подошёл Федя с лопатой. Попросил записать, что за дрова ему не платили двенадцать дней. Агата тут же заявила, что дрова были сырые, Федя возмутился, Тимон сказал, что сырые дрова тоже не сами пришли, и зал ожидания впервые за вечер зашумел не ненавистью ко мне, а обычной станционной жизнью.
Странно, но это было почти приятно.
Не хорошо. До хорошего здесь было как до моей квартиры через три мира и неизвестно сколько путей. Но живее.
После жалоб мы пошли проверять комнаты.
Главный зал — холодный, с двумя протечками и одной спорной печью. Буфет — пыльный, бедный, но под руками Агаты уже оживал: она переставляла кружки, проверяла полки, отдавала короткие распоряжения, и даже стены в её углу выглядели чуть менее уныло. Касса — открыта, книга приняла первую запись. Багажная — закрыта, ключ у Тимона, внутри, по его словам, «лучше не шуметь после темноты». Комната смотрителя — заперта.
