залу консерватории. В её сознании всё еще звучали отголоски последнего урока, который она успела дать перед тем, как долговые расписки и предательство близких заставили её спуститься в этот бетонный ад. Она пыталась превратить своё тело в абстракцию, в объект, который временно арендуется этим заведением, чтобы сохранить хотя бы крохотный островок своего «я».
Иван Иванович ждал её у входа в «операционную», которая теперь была переоборудована под новый запрос. Стерильная белизна сменилась на тяжёлые кожаные кресла, приглушённый свет и запах старого вина, который, как выяснилось, был частью дорогостоящего ароматического набора. Менеджер окинул Елену оценивающим взглядом, задержавшись на её подтянутом силуэте и холодном, почти мертвенном выражении лица.
— Безупречно, — прошептал Иван Иванович. — Сохраните этот взгляд, Елена. Пожалуйста. Борис Аркадьевич очень ценит аутентичность. Не пытайтесь быть «удобной». Ваша задача — быть максимально недоступной, даже находясь в полной власти клиента.
Елена ничего не ответила. Она лишь слегка приподняла бровь, выражая крайнюю степень скуки. Для неё этот разговор был частью общего абсурда, в котором она оказалась. Её завели в комнату и оставили одну. Она встала в центре, не касаясь мебели, чувствуя, как тишина вокруг неё становится плотной, почти осязаемой. Она знала, что сейчас дверь откроется и войдёт человек, который купил право видеть её падение.
Когда дверь открылась, Борис Аркадьевич вошел не спеша, словно заходил в галерею для осмотра нового экспоната. Он был одет в безупречный костюм, который теперь казался ироничным контрастом к той жестокости, что жила в его глазах. Он не стал здороваться. Он просто остановился в нескольких шагах от Елены, медленно обходя её по кругу, вдыхая аромат её недоумения и затаенного отвращения.
— Значит, преподаватель, — произнес он, и в его голосе прозвучала почти отеческая насмешливость. — Музыка, гармония, высокие идеалы. Скажите, Елена, какая часть вашего тела сейчас больше всего жаждет избавления от этого пафоса?
Елена не отвела взгляда. Она смотрела на него как на досадное насекомое, которое случайно залетело в чистую комнату. Её спина оставалась прямой, а подбородок чуть приподнятым. Она понимала, что её гордость — это единственное, что сейчас имеет ценность для этого человека, и именно поэтому она использовала её как оружие, стараясь сделать своё презрение максимально осязаемым.
— Моё тело находится здесь по договору, — ответила она ровным, академическим тоном. — Но моя личность, Борис Аркадьевич, всё ещё находится в недосягаемости для вашего кошелька.
Борис Аркадьевич на мгновение замер, и на его лице отразилось нечто похожее на искренний восторг. Эта фраза — холодная, выверенная и абсолютно бесполезная в данных обстоятельствах — была именно тем «ирритантом», который он искал. Он медленно сократил дистанцию, пока их разделяло всего несколько сантиметров. Он не касался её, но его дыхание, пахнущее дорогим табаком и чем-то металлическим, коснулось её щеки.
— «Недосягаемость», — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Как поэтично. Но давайте будем честны, Елена: ваша личность сейчас является лишь приправой к основному блюду. Вы думаете, что ваша гордость — это крепость, но на самом деле это всего лишь тонкая стеклянная перегородка. И мне не терпится услышать звук, с которым она разобьется.
Он резко, без предупреждения, схватил её за подбородок, сжимая пальцы с силой, которая граничила с физической болью. Елена не вскрикнула, но её дыхание сбилось. Борис заставил её смотреть прямо в его глаза, в которых сейчас плясали искры почти детского любопытства. Его возбуждение возвращалось, но теперь оно было иным — не животным, как в случае с Валей-дождик, а интеллектуальным, садистским.
— Посмотрите на себя, — продолжал он, медленно отпуская её лицо. — Вы стоите здесь, в этом храме порока, в шелковом халате, который стоит дешевле, чем мои запонки. Ваша «недосягаемость» — это всего лишь форма самообмана. Вы уже проданы, Елена. Просто вы всё ещё пытаетесь вести бухгалтерский учет своего достоинства.
Елена почувствовала, как по коже пробежал озноб, но она заставила себя не отводить взгляд. Эта психологическая дуэль была единственным способом для нее не рассыпаться на части. Она понимала, что Борис Аркадьевич питается её сопротивлением, и эта мысль вызывала в ней смесь тошноты и странного, почти спортивного азарта. Она хотела пережить этот сеанс, не дав ему той удовлетворяющей искры полного отчаяния, которой он так жаждал.
Борис медленно отошел к небольшому столику, где в хрустальном стакане ждал прозрачный напиток. Он не спеша отпил глоток, не сводя с неё глаз. В комнате воцарилась вязкая, тяжелая тишина, которую нарушало лишь едва слышное тиканье настенных часов. Он наслаждался моментом её ожидания, превращая каждую секунду молчания в инструмент давления. Для него она была не женщиной, а сложным механизмом, который нужно было разобрать, чтобы посмотреть, как работает его сердце.
— Вы ведь любите гармонию, верно? — вдруг спросил он, его голос стал вкрадчиво-мягким. — Давайте создадим новую форму гармонии. Ту, где ваша гордость станет фундаментом для вашего же унижения.
Он поставил стакан на стол с резким стуком, который прозвучал в тишине как выстрел. В следующее мгновение Борис оказался рядом, и его рука, грубо и властно, рванула шелковый пояс её халата. Ткань с легким шорохом скользнула вниз, обнажая её тело в холодном свете ламп. Елена замерла, стараясь сохранить выражение лица максимально безучастным, хотя сердце в груди колотилось, как пойманная птица. Она чувствовала себя так, словно её выставили на витрину, лишив последнего слоя защиты.
Борис Аркадьевич не спешил переходить к физическому акту. Для него обнаженность Елены была не целью, а лишь началом процесса деконструкции. Он медленно обвел её взглядом, задерживаясь на каждой линии её тела с холодным, почти анатомическим интересом. В его глазах не было страсти — только расчетливое желание увидеть, в какой момент эта «статуя из слоновой кости» начнет трескаться.
— Поразительная симметрия, — заметил он, подходя к ней почти вплотную. — Вы выглядите как произведение искусства, которое очень давно забыли в пыльном архиве. Но искусство, Елена, создается для того, чтобы им пользовались. А пользоваться вами в вашем нынешнем состоянии слишком скучно. Вы всё еще пытаетесь смотреть сквозь меня, представляя себя в каком-то воображаемом концертном зале.
Он внезапно протянул руку и с силой провел ногтем по её ребру, оставляя тонкую красную полосу на бледной коже. Елена вздрогнула, но тут же вернула лицу выражение ледяного безразличия. Этот короткий импульс боли был для Бориса сигналом:
