изменилось лицо Бориса: из состояния почти религиозного экстаза оно перешло в маску холодного презрения. Для Ивана Ивановича это был тревожный знак — клиент начал терять интерес, а потеря интереса в этом бизнесе означала потерю прибыли.
— Были какие-то недочеты в организации, Борис Аркадьевич? — вкрадчиво спросил менеджер, сопровождая его к выходу. — Возможно, нам стоит добавить в следующий раз каких-то... ирритантов? Что-то, что заставит «инструмент» реагировать более остро?
Борис Аркадьевич остановился у самых дверей, его взгляд стал колючим и задумчивым. Он на мгновение задумался о том, что «ирританты» — это слишком мягкое слово для того, чего ему не хватило. Ему не нужна была реакция в виде стонов или слез; ему нужно было ощущение того, что он ломает что-то ценное, а не просто переставляет мебель в комнате.
— Вы не понимаете, Иван Иванович, — сухо ответил он, не глядя на менеджера. — Мне надоела эта стерильность. Сначала она манила, но теперь она кажется мне... пластиковой. Я хочу чувствовать, как жизнь уходит из объекта. Не в смысле окончательной смерти, а в смысле процесса. Мне нужен кто-то, кто еще помнит, что такое достоинство, чтобы я мог видеть, как оно стирается в реальном времени.
Иван Иванович мгновенно считал этот запрос. Для него это не было вопросом морали, а лишь сменой технического задания. Он понимал, что клиент перерос стадию «манекена» и теперь жаждал более сложной психологической игры. Менеджер уже начал прикидывать, где найти кого-то с «остатками гордости», кого можно было бы методично уничтожать под надзором Бориса Аркадьевича.
Тем временем в «операционной» женщина осталась лежать на столе. Она даже не пошевелилась, когда дверь за клиентом закрылась. Её взгляд по-прежнему был устремлен в белую точку потолка. В её сознании не было ни обиды, ни облегчения. Она была идеальным механизмом, который выполнил свою функцию, и теперь просто ждал, когда его снова переместят или заменят. Она не знала, кто она, и эта неизвестность была её единственным убежищем от ужаса реальности.
5
Иван Иванович проводил Бориса Аркадьевича до самого автомобиля, сохраняя на лице выражение предельной сосредоточенности. Как только дверь машины захлопнулась и автомобиль с тихим рокотом исчез в московских сумерках, менеджер мгновенно сменил маску вежливости на холодную деловую расчетливость. Он вернулся в клуб, где в коридоре его уже ждал дядя Петя. Петя выглядел помятым: его глаза затуманились от дешевого коньяка, а в уголках губ застыла ироничная, почти блаженная улыбка.
— Ну что, шеф, как прошла «операция»? — прохрипел Петя, опираясь плечом о стену. — Видел я эту новую, из «запасников». Настоящий камень, никакой жизни. Борис-то не разочаровался в нашем сервисе?
— Разочаровался, Петя. И это наша главная проблема, — Иван Иванович остановился напротив него, глядя на сотрудника свысока. — Клиент перерос стадию простых манекенов. Теперь ему нужно «стирание достоинства». Ему нужен кто-то, у кого еще есть что терять. Кто-то, кто будет бороться, прежде чем окончательно сломаться.
Петя задумчиво почесал затылок, пытаясь сообразить, где в их нынешнем «каталоге» можно найти кого-то с остатками гордости. Большинство девушек в клубе были либо полностью выжжены, либо изначально согласны на всё за определенную сумму. Но он вспомнил об одной женщине, которая недавно попала в их сеть через одно из агентств по найму персонала для «специфических нужд». Это была бывшая преподавательница музыки, попавшая в долговую яму из-за болезни отца. Она была в клубе всего неделю, и её высокомерный, почти брезгливый взгляд на всё происходящее вокруг был единственным, что в ней еще оставалось живого.
— Вот эта, музыкалка, как её там... — Петя прищурился, вспоминая имя. — Она всё ещё смотрит на нас, как на кучу навоза. Даже когда её в первый раз в душ вели, она пыталась читать нотации охраннику о «первобытном невежестве». Борис Аркадьевич будет в восторге.
Иван Иванович слегка улыбнулся, и эта улыбка была похожа на разрез скальпеля. Он уже видел всю картину: как эта надменная, утонченная натура будет медленно, слой за слоем, терять свою человеческую оболочку под взглядом Бориса. Это была не просто услуга, а настоящий перформанс по уничтожению личности, за который клиент был готов платить любые деньги.
— Подготовь её, Петя. Но без фанатизма. Не смей её ломать до приезда клиента. Нам нужно, чтобы она сохранила этот свой «педагогический» пафос до самого последнего момента. Пусть она считает, что всё ещё владеет ситуацией, даже когда окажется в той комнате.
Петя, пошатываясь, отправился в сторону жилого блока, где содержали новичков. Он нашёл её в небольшой комнате с белыми стенами. Женщина, которую звали Елена, сидела на краю кровати с идеально прямой спиной, скрестив руки на груди. В её глазах всё ещё горел холодный огонь презрения, который так раздражал персонал и так возбуждал бы любого извращенца с подходящим бюджетом. Она посмотрела на дядю Петю с таким искренним отвращением, что тот почти почувствовал физический толчок в грудь.
— Собирайся, профессорша, — Петя облокотился о дверной косяк, обдав комнату густым запахом перегара и дешевого табака. — У нас для тебя особый заказ. Клиент ценит... интеллект и выправку. Говорится, что ты до сих пор считаешь нас недочеловеками. Так вот, иди и докажи ему это лично.
Елена медленно подняла взгляд. В её глазах не было страха, только глубокая, выморочная усталость, смешанная с брезгливостью. Она не привыкла к такому обращению, но за неделю в этом месте её гордость стала единственным щитом, который отделял её от полного распада. Она встала, поправляя помятый шелковый халат, который выглядел здесь чужеродным артефактом из другой, давно утраченной жизни.
— В чем заключается «особый заказ»? — её голос звучал сухо и чисто, как звук надломленного льда. — Очередное упражнение в унижении или вы хотите, чтобы я процитировала вам Баха, пока вы будете пытаться вспомнить, как пользоваться вилкой?
Петя хмыкнул, едва сдерживая смешок. Его забавляло это высокомерие; оно было таким хрупким, что хотелось немедленно его раздавить. Но приказ Ивана Ивановича был строгим: сохранить её «пафос». Он аккуратно, почти заботливо, подтолкнул её в сторону коридора.
— Просто будь собой, дорогая. Будь максимально собой. Твоё презрение — это главный товар в сегодняшнем меню.
Елена шла по коридору, чувствуя, как холодный кафель просачивается сквозь тонкую подошву её тапочек. Она намеренно игнорировала присутствие охранников, глядя прямо перед собой, словно передвигалась по пустому
