Ему удалось вырваться от неожидавшего настолько яростного отпора Фейта, и мальчишка метнулся к полке, выхватывая нож.
— Дамир, успокойся. Скажи, что с тобой, — ровным голосом обратился к нему врач, не делая больше ни одного движения.
Паренек продолжал отступать, выставив перед собой нож, пока не уперся в стену.
Если бы Дамир мог внятно соображать, он бы наверное объяснил, какой вывод сделал, проснувшись от прикосновений мужчины в чужой постели. Причина внимания к его более чем скромной персоне показалась очевидной: подобрал, обласкал, из благодарности спасенный не откажет, а деться ему некуда, — на все согласится. Но рассуждать — ни здраво, ни вообще никак — Дамир не мог, он был в самом настоящем шоке, и надо было его как-то выводить из этого состояния…
— Не смейте! Не смейте меня трогать! Я не хочу! Я не буду! Не буду…
Господин Фейт смотрел в потерянные затравленные глаза с мгновение, прежде чем отвернуться, но оно показалось невероятно долгим оттого, что он там увидел.
Рассудку потребовалось время, чтобы осознать смысл истошных выкриков непомнящего себя мальчишки, от которого исходило все более явное ощущение клубящейся грозовой тучи, готовой вот-вот разразиться молнией.
— По-твоему, я на это способен? — негромко спросил Фейт.
Грозовая туча опрокидывается внутрь себя, синие глаза становятся воплощением катастрофы.
Дамир содрогнулся, у него начали дрожать губы, а нож в руке вдруг изменил направление. Движение господина Фейта было настолько стремительным, что лезвие не успело даже оцарапать кожу. Он вырвал нож из ослабевшей руки и отбросил подальше, прижимая к себе Дамира.
— Кто же тебя так напугал, парень…
Мальчик всхлипнул и обмяк, исступленно разрыдавшись: ничего страшнее этого Фейт еще не видел: Дамир плакал без слез, заходясь беззвучным криком, и ничего не оставалось, только сжимать бьющееся в припадке тело, вливая в него свои силы.
Ни времени, ни возможности ставить даже простейший барьер, который был не столько охранным, сколько еще заглушал и рассеивал чары, — не оставалось. Но если уж он сделал нечто подобное для совершенно чужого человека, то сейчас и вовсе нет смысла рассуждать: мастер Фейт вломился в расстроенное помутненное сознание…
…Его кошмар — дождь из режущего крошева и сточная канава, в которую он уполз, обнаружив себя живым. А раньше…
Сначала восхищение: Дамир никогда не видел такой роскоши, столько шелка сразу, столбики кровати украшают резные фигурки, вместо стекла — цветочный витраж. Он никогда не ел так сытно и вкусно.
Однако окружающее его великолепие все больше усиливает смутную тревогу, да и в сказки Дамир давно не верит — чего ради его забрали сюда из приюта? И куда — сюда…
Куда — на свое несчастье, он понял, когда уже было поздно.
— Какие глазки, чистый сапфир!
— А губки… просто предназначены, что бы вставить в этот сладкий ротик! — последовавшая за непристойностью попытка не удалась, но сразу прояснила всю картину.
…Вездесущие руки, забирающиеся в самые заповедные уголки, по-хозяйски шарящие по беспомощному телу, похожему больше на тряпичную куклу — как же он не заметил, что его чем-то опоили! Рвется из глубины — оттолкнуть, отбросить, — но сознание рассыпается прелой ниткой… И все же он продолжает воспринимать происходящее.
Ужас. Омерзение. Отчаяние.
Он не кричит и не плачет: это не с ним… конечно, не с ним!
Боль — утверждает обратное.
Бесполезно просить о пощаде и помочь некому… Дамир лишь еле слышно всхлипывает, сквозь стиснутые до хруста зубы.
Хуже всего понимание, что это только начало, что его не отпустят, а у этих достаточно опыта, что бы сломить любого… Разве у него есть выход: покориться сразу или дождаться пока его сломают, растопчут окончательно, превратив даже не в раба, а просто вещь для удовлетворения извращенной похоти?
Когда его ненадолго оставляют в покое, Дамир запредельным усилием сползает с пышной постели и добирается до окна, что бы не прыгнуть: упасть — сквозь изысканный цветочный витраж…
«Я не хочу этого знать! Не хочу видеть!
Надо!»
Боль в виске была ослепляющей в прямом смысле. Ладанка на груди налилась тяжестью, и казалась мельничным жерновом на шее утопленника. Она отзывалась еще более интенсивной, тянущей, ноющей болью в сердце, от которой было трудно дышать.
Хотелось сейчас же бросится в славный город Винтру и пустить скотов на кровавые ошметки… Что бы не осталось камня на камне не только от притона, но и от самого города, в котором возможно такое!
Вместо этого, господин Фейт, тянул парнишку обратно, и когда из-под загнутых длинных ресниц потекли настоящие живые слезы, понял что победил.
— Поплачь, это правильно… Твое счастье, мальчик, что ты еще умеешь плакать…
Ты сильный. Ты боролся и победил. Ты выжил. А остальное — всего лишь призраки…
Мы с ними справимся, — он чувствовал себя опустошенным едва ли не больше, чем несчастный мальчишка.
Не до книги было, — остаток ночи доктор Фейт отпаивал парнишку успокаивающими настойками. Дамира трясло, он дергался и цеплялся за снова спасшие его руки: где его такого оставишь. Только когда раздался немного охрипший, непривычно робкий голос, Фейт вернулся к реальности, и расцепил свою хватку.
— Мастер, вы просидели так всю ночь! — Дамир потрясенно заглядывал ему в лицо.
— Надо же, светает… — слегка смутился господин Фейт, — задумался.
Этой ночью он сам едва не шагнул за запретную грань. Сила Башни в ненависти, и только иссушенное ненавистью сердце — ключ к ней, а боль, горечь, вина — ростки, которые дают богатые всходы.
— Мастер… — Дамир сел, отводя глаза.
— Не надо. Все прошло. И ты не один теперь.
— Спасибо вам… — Дамир проглотил застрявший в горле комок.
Да, мальчик, когда живое отходит ото льда, это всегда с криком, всегда с кровью.
Говорят, собачья преданность. Действительно, собаки верные существа. Превзойти их трудно, но можно.
Больше всего на свете Дамир мечтал умереть за этого человека. Положить к его ногам весь мир и себя в придачу. Скажи мастер Фейт, что все-таки решил проводить на нем какие-нибудь особо мучительные опыты, он только поцеловал бы ему руки. А может и ноги. Он переживал оттого, что не знает как и скорее всего не способен быть ему полезным.
Господин Фейт смотрел на него с затаенным восхищением и улыбался про себя: каким чудом Дамиру удалось не превратить свою душу в выгребную яму, ведь за свою короткую жизнь парнишка вдосталь наглотался всякой мерзости. Не сердце — сплошные раны… Однако, сломить его не так-то легко! Нет, он просто не имеет права дать загубить такое сокровище, как этот мальчик со стальным стержнем внутри. Вот он, смысл. Вот она цель — несравнимо более достойная, чем самая праведная месть: сделать так, что бы Дамиру никогда не пришлось скрываться, что бы он никогда не был гонимым, что бы никогда больше тень Башни не смогла бы до него дотянуться, а Светлые соответственно потеряли интерес. К нему и к другим таким же, виновным только в том, что они родились под определенной звездой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
