микрофоны, выкрикивают вопросы. Сверкают вспышки фотоаппаратов.
Нестеров, Саксонов, Булаков пристроились у задней двери выгружать из автобуса сумки и рюкзаки, заодно глазеют по сторонам, оценивают обстановку. И тут прямо к ним с другой стороны автобуса выскакивает девчонка в синих штанах, с короткой стрижкой. Симпатичная, с прямым изящным носиком, на плече на широкой ленте висит большой и тяжёлый на вид прибор с двумя катушками и подключённым к нему микрофоном.
– Are you Russians?
Саксонов добродушно улыбнулся.
– Терве! – произнёс заученное слово, показывает на магнитофон. – Шикарная машинка. Фантастик! О'кей!
Но вместо улыбки лицо девчонки вдруг исказилось ненавистью – словно бес укусил.
– You, Russians! You kill people! My brother is dead! Monsters!
«Вы, русские, убийцы! – про себя переводит Нестеров. – Чудовища! Убили моего брата!»
Кто, интересно, её брат – какой-нибудь фашист, угодивший в мясорубку под Сталинградом или в Курляндском котле? Да нет, слишком живое в ней чувство, чтобы так переживать за события десятилетней давности. И совсем молодая, в сорок пятом ей было от силы четырнадцать. Губы прыгают, дрожит подбородок, вот-вот сорвётся в рыдания. На шее карта с журналистской аккредитацией, а на карте – шведский флажок. Похоже, не зря Серов рассказал Алексею про воронов Одина.
Ребята застыли в замешательстве, не зная, как реагировать на такое явление, но тут подбежал другой журналист с фотокамерой, и Нестеров вспомнил дедовскую присказку: «Про волка речь, а он навстречь».
Саволайнен вытаращил глаза, будто увидел покойника. Алексей подмигнул незаметно – мол, шума не поднимай. Матиас взял за локоть рыжую девчонку, забормотал по-шведски, оттаскивая её от автобуса. Она расплакалась, зашлась в истерике. Трудно таким живётся, всё близко к сердцу принимают. Ищут правды и справедливости, а не найдя, бросаются в крайности, ненавидят весь мир.
Тут как тут нарисовался инструктор Бовин.
– Что у вас происходит? Это провокация! Что она сказала?
Саксонов пожал плечами.
– Да я откуда знаю? Я по словарю всего три фразы выучил… А эта кинулась как бешеная, «рашенс, рашенс»!
– Припадочная какая-то, – согласился Булаков.
Бовин, любитель раздавать приказы, навёл строгача:
– Всё, быстро в корпус и по номерам! Видите, что здесь творится? Больше никаких контактов с иностранцами! По территории ходим в сопровождении!
Нагрузив на спины несколько сумок, Саксонов и Нестеров двинулись к жилым корпусам.
– Ты-то понял, что она сказала? – глянул на Алексея Саксонов.
– Мол, мы все убийцы… Убили её брата.
– Это что, про войну?
Нестеров пожал плечами.
– Чего ты ожидал? У них теперь всё время будет про войну. Пока не отомстят нам каким-нибудь способом.
Глава 8. Красный свет
В своей квартире, в небольшой кладовке рядом с ванной, Саволайнен обустроил фотомастерскую. Проявка фотографий – почти священнодействие. Ты колдуешь с плёнкой в полутьме, в тусклом красном свете, вдыхая химический запах реактивов. Придвигаешь увеличитель, колышется в кювете вода. И вот на белом листе проявляется изображение – дом, или дерево, или лицо человека.
Матиас машинально отбирал, проявлял, обрезал фотографии встречи советских спортсменов, но вспоминал совсем другой день. Тогда в июне сорок первого, в Берлине, после провала безумной попытки спасти профессора Шваба и его дочь, он пролежал два дня, заглушая горе анисовой водкой, то засыпая, то просыпаясь в полубреду. С улицы слышались грубые окрики, пулемётные очереди, лай собак. Пару раз он хотел выйти к ним, крикнуть в голос ругательство или проклятье, чтоб получить пулю в сердце и разом все покончить.
На третий день поднялся, чтобы пойти в ванную комнату, тогда служившую ему лабораторией. И остался там на несколько часов, увеличивая, проявляя, обрезая фотоснимки. Окружил себя портретами улыбающейся Марии, грустной Марии, поющей, бегущей, читающей книгу Марии Плещеевой-Шваб.
Он первым полюбил её, дочку немецкого физика и русской артистки, а Нестеров отнял его любовь, кажется, даже не зная об этом. Саволайнен тогда сотрудничал с Die Rote Fahne, а Мария со старших классов школы занималась делами отца; втянулась в работу Коминтерна, была избрана в совет Комитета трудящихся женщин, выступала на Бернской партконференции в тридцать девятом году.
После поджога Рейхстага и начала гонений на коммунистов Саволайнен остался в Берлине, хотя мог и должен был уехать. Он работал в финском рекламном агентстве, ночами помогая издавать подпольные агитлистки и бюллетени Коминтерна.
Нестеров появился в Берлине в октябре тридцать девятого года, после Пакта и раздела Польши. Официально он числился закупщиком промтоваров при русском торговом полпредстве, на деле занимался осуществлением связей между отделами Коминтерна и Москвой.
Почему Мария влюбилась в этого русского, симпатичного, но в общем-то заурядного парня? Женщин трудно понять, а спрашивать об этом не имеет смысла. Но пока она была жива, Матиас жил надеждой, что всё ещё изменится, и он получит шанс.
Но теперь всё было кончено, и он сидел в тесной ванной, окружённый портретами мёртвой возлюбленной, и задавал себе вопрос – как, для чего жить дальше?
Услышав стук в дверь, он даже почувствовал облегчение – за ним пришли. Он тут же решил, что усыпит их бдительность, изобразит покорность, а на улице бросится бежать, и его застрелят в спину – быстро, насмерть, без мучений.
За дверью стоял тот польский охранник, Веслав, с которым они договаривались о паспорте и деньгах.
– Ты один?
Саволайнен кивнул.
– Прости, что тогда не вышел на связь. Тем вечером мы получили другой приказ.
Саволайнен догадался – Веслав должен выманить его на улицу, наверняка уже дал показания. Поляк слегка замялся.
– Меня отправляют в разведшколу. Хотя бы пока не на фронт… Пришёл попрощаться.
– Прощай, – машинально ответил Матиас.
Веслав сунул ему в руку пакет.
– Возвращаю деньги… Я взял половину, ничего? И там записка для тебя.
Матиас, все ещё уверенный, что участвует в полицейской игре и через минуту будет арестован, развернул обрывок конверта и пробежал глазами наспех нацарапанные буквы.
«Отец покончил самоубийством. Французские товарищи расстреляны. Мне огласили приговор. Я беременна, расстрел заменили на лагерь. Передай А., что я очень люблю его».
Саволайнен потрясённо уставился на Веслава.
– Мария Шваб жива?..
Охранник кивнул.
– Да. Их отправляют в Аушвиц в начале сентября…
…И снова здесь, в безопасном Хельсинки 1952 года стук в дверь кладовки заставил Матиаса вздрогнуть. Память прошлого, разбуженная встречей с Алексеем Нестеровым, оказалась мучительно живой. Но хуже всего, эта встреча могла перевернуть всю его налаженную сегодняшнюю жизнь.
– Папа, ты здесь? – послышался детский голос.
Саволайнен ответил:
– Да, сынок! Я скоро закончу…
Задумался, не услышал, как жена с сыном вернулись домой – и это плохо, сейчас может дорого стоить любая оплошность.
Саволайнен быстро достал
