лишь короткие вспышки озаряли провал.
Нестеров помнил, как выбрался из особняка сквозь ту же дыру в заборе. Помнил мотоцикл, который вёл Саволайнен, а он сидел позади, крепко вцепившись в карманы кожаной куртки товарища. Помнил лесную дорогу. Два грузовых «Хеншеля» с брезентовыми бортами маячили вдалеке, и Нестеров представлял в одном из них Марию, испуганную и продрогшую, а рядом с ней мужчин и женщин, знакомых ей по работе в Коминтерне.
Что они собирались сделать? Подъехать к лагерю во время передачи заключённых и, показав поддельные бумаги, при помощи знакомого охранника увезти Марию и её отца якобы на допрос в контрразведку. Им обещал помочь товарищ из местного подполья, кажется, ждала машина… Скорее всего, их расстреляли бы на месте – это Нестеров понимал сейчас. Но в тот момент они оба утратили способность трезво рассуждать. Казалось, что в обезумевшем мире сыграет только жизнь, поставленная на карту. И вот они ехали на мотоцикле вслед за «Мерседесом» сопровождения и «Хеншелями», в которых перевозили три десятка людей.
Машины отклонились от маршрута и повернули в лес, к военному аэродрому.
Шёл поезд, задержавший мотоцикл. Нестеров и Саволайнен сбились с дороги, слетели в кювет. В сумерках заблудились в лесу, не зная, в какую сторону двигаться, пока вдалеке не послышались выстрелы.
Грузовики стояли у кромки болота, брезентовые тенты были откинуты, внутри – пусто.
Прожектор освещал поляну, на которой возились солдаты с лопатами, перебрасывая землю. Нестеров запомнил полицая с кабаньими глазками и распухшим, заклеенным бинтами носом, который шагал по краю ямы и ногами спихивал вниз трупы людей.
В его сознание впечатались и резкие птичьи черты сухощавого офицера, который достреливал раненых из пистолета – кажется, это был «люгер».
Кажется, вечность Нестеров и Саволайнен лежали в кустах, ослеплённые низким светом прожектора, и ждали, пока грузовики уедут.
Да, лаяли собаки. Или нет, там не было собак?
Эсэсовцы закончили работу уже под утро, расселись по машинам. В лесу настала тишина, лишь заливались трелью птицы. И Нестеров припал лицом к земле – пытался разрывать могилу. Он видел женщину с отверстием от пули в центре лба – нет, это было позже, под Курском. Торчащие из глины пальцы, пуговицы на одежде. И это тоже не в тот раз, потом.
Алексей не помнил, как они вернулись в Берлин, почему их не схватил патруль, как удалось объяснить отлучку в торгпредстве. Помнил только, как в голове пульсировала, воспалялась, перекатывалась одна-единственная фраза: «Они убили всех».
Глава 7. Хельсинки
На площади перед собором толстая девочка в капоре и такая же толстая мамаша кормили голубей. Глафира Мезенцева брезгливо прикрыла нос платком и обошла шумную стаю, поднявшую облако пыли.
Пыль осела на туфлях и нарядной лаковой сумке, которую Глафира по случаю купила на распродаже и берегла для особых случаев. Пришлось остановиться на ступеньках и протереть платком блестящий лак.
Ей показалось, что два темнокожих индуса, которые глазели на собор, провожают её восхищёнными взглядами. Что ж, фигуру она сохранила, а под вуалью не видно морщин, ей можно дать не больше сорока. Наверное, приняли за француженку или англичанку. Эй, прочь пошли – колониальным обезьянам нечего пялиться на госпожу.
Она зашла в собор, поправив шляпку. Там пахло воском, ладаном и прочей похоронной дребеденью – за это Глафира не любила церкви. Шаги её, как стук по рельсу, разносились гулом под сводами, и это тоже было неприятно. Она увидела, как худой человек в лёгком пальто, сидевший к ней спиной в левом приделе, слегка передёрнул плечами.
Мезенцева села на скамейку неподалёку от мужчины. Он заговорил по- немецки:
– Вы опоздали. Мне передали ваше предложение, но я должен увидеть чертежи. Они у вас?
Глафира посмотрела на икону – они сидели под тёмным ликом Николая Угодника.
– Мой связной прибудет в ближайшее время.
– Кто ваш связной?
– Надёжный человек.
– Кто-то из советской сборной? Спортсмен, тренер?
Святой Николай напоминал затрапезного старикашку из эмигрантов, вроде бывшего министра Временного правительства, который на благотворительных ужинах читает пламенные речи о скорой гибели Советов, а потом украдкой прячет в карман пирог, завёрнутый в салфетку.
– Видите ли, группенфюрер… Ох, простите, я ошиблась, господин Шилле…
Мужчина обернулся. В его лице было что-то птичье – глубоко посаженные чёрные глаза, хищный нос, впалые щеки. Мезенцева невольно вспомнила прежнее время, когда этот человек внушал ей и всем окружающим животный страх.
– Моё имя Сайрус Крамп. Я коммивояжёр из Луизианы. И я попрошу вас впредь не ошибаться…
«Нет уж, голубчик, прошло твоё время командовать», – весело подумала Мезенцева и поднялась, взяла со столика восковую свечу, не опустив положенной монетки.
– Что ж, мистер Крамп, в этом деле вам придётся довериться мне. И своему чутью… Но игра стоит свеч, поверьте.
Она обошла затрапезного Николая и встала перед образом «Всех скорбящих радость», который ещё в гимназии развлекал её во время долгих церковных служб: можно было разглядывать одеяния и лики, пересчитывать камни на короне богородицы, представляя себя царицей, перед которой склоняются народы.
– Так что насчёт оплаты?
В собор вошли зеваки, выползли откуда-то церковные старухи, приставленные соскребать воск с подсвечников.
– Вы получите свою цену. Если меня устроит товар.
Шилле бросил пару монет в ящик для пожертвований и, не оглядываясь, направился к выходу.
* * *
Для стран соцлагеря построена своя Олимпийская деревня – жилые корпуса, столовая, тренировочная база. Рядом роща с дорожками для бега, озеро, конный клуб. Финляндия лесная, хуторская, малолюдная. Но каждый встреченный долгим взглядом провожает колонну автобусов с красными флагами на лобовых стёклах.
Спортсмены в дороге поют: всем известные мелодии из фильмов, и народные – тут каждый старается себя показать. Украинские, грузинские, армянские, молдавские напевы веселят, очаровывают, радуют душу. Не обходится и без военных песен, и Нестеров сливает свой голос с общим хором, пусть не всегда впопад.
Дорогая долгая, но нет усталости. Все охвачены бодрым волнением, ожиданием праздника, надеждой. На въезде в Олимпийскую деревню установлены флагштоки, красное знамя поднимается первым среди флагов других государств.
К автобусам советской сборной спешат журналисты. Камеры снимают выход тренеров и спортсменов. Нестеров думает, что в какой-то мере происходящее можно назвать новой встречей цивилизаций. Так дружина Олега прибывала в Константинополь; так Афанасий Никитин ходил за три моря. И куда веселей такой вот повод для встречи, чем разглядывать друг друга сквозь прицел.
– Товарищи, все вопросы на пресс-конференции! – отбивается от журналистов тренер Аркадьев. – Спортсмены должны отдохнуть… Потом, товарищи, потом!
Переводчики повторяют его слова по-английски, по-фински. Но журналисты не отступают, тянут
