американцев. Если самолёт захватили русские – заставили сесть на своём аэродроме – возможно, экипаж предложат обменять…
– Такие случаи были, – оживился Саволайнен. – Мы можем сделать запрос через МИД…
– Не можем! – оборвал его Ярвинен. – И не будем касаться этой темы!
Он резко повернулся к Хильде.
– Ты понимаешь, какие силы тут замешаны? На носу открытие Олимпиады, никому не нужен международный скандал! Дипломаты обменяются нотами, родным выплатят пенсии. А потом, лет через семьдесят, может быть, правда всплывёт…
Хильда проглотила слёзы, собрала документы и сунула папку в портфельчик. Она чувствовала себя униженной, и в сердце поднималась злость – на Ярвинена, на молчащего Матиаса, на все правительства и государства мира.
– Ваше дело! – она встряхнула волосами и вскинула вверх свой круглый, крепкий подбородок.
– Я знаю, за такой материал ухватятся в любой редакции! Это будет сенсация! А вы ещё пожалеете, что оказались банальными трусами.
Чеканя шаг квадратными каблуками туфель, Хильда вышла в коридор. Слёзы снова подступили к глазам, и она шагала, не видя ничего вокруг, заставляя себя не разреветься на глазах у всей редакции.
Матиас догнал её уже на лестнице. В руках он держал пиджак и летнюю шляпу.
– Постой… Скажи, сколько редакций ты уже обошла?
У Хильды задрожали губы.
– Десять… В Стокгольме. Я думала, что здесь…
Саволайнен смотрел отстранённо, не пытаясь её утешить или подбодрить – и это заставило Хильду собраться.
– …Что здесь кому-то интересно независимое расследование! Но, оказывается, редактор коммунистической газеты, сотрудничающий с Москвой, такой же засранец и приспособленец, как издатель дешёвого рекламного листка!
– Ярвинен хороший человек. Но он не хочет неприятностей.
– Зачем ты вызвал меня? Я бросила маму, примчалась…
Вместе они вышли на улицу. Саволайнен надел пиджак.
– Вот что, Хильда, оставайся в Хельсинки. Будет много работы – Олимпиада, политика. Приедет советская команда. Они захотят показать себя в лучшем свете.
В его голосе послышалась странная неопределённость, из-за которой Хильда обернулась и вопросительно заглянула ему в лицо.
– Ты хочешь сказать?..
– Просто оставайся. Я знаю, надежда есть всегда. – Приподняв обшлаг пиджака, Матиас посмотрел на часы. – Пойдём, пообедаем в ресторанчике на Эспланаде. Я познакомлю тебя с женой. Она будет рада.
– Ты так уверен? – со злой насмешкой спросила Хильда.
– Да, уверен.
Саволайнен взял у Хильды портфель и аккуратно защёлкнул замок.
* * *
Бульвар, ведущий от центра города к порту, в солнечный день чем-то напоминает Париж. На скамейках старики играют в шахматы, гуляют женщины с колясками, играют дети. Вот прошёл пожилой господин со старомодной тростью, приподнял шляпу навстречу дородной даме с терьером на поводке. Кажется, в Хельсинки все знакомы друг с другом, и это даёт ощущение общей семьи, но вместе с тем немного огорчает юную Айно, продавщицу тканей в ателье мод на бульваре Эспланада.
Сквозь стекло витрины, на котором чёрной и синей краской отпечатана реклама ателье, пухленькая, белокожая Айно наблюдает за прохожими и думает о том, что её родной город, в сущности, большая деревня, провинциальный угол Европы, куда слишком поздно доходят и модные выкройки, и голливудские фильмы, и парижские манеры.
Айно темноволосая, с чуть раскосыми чёрными глазами, в ней течёт лапландская северная кровь. В свободную минуту Айно вечно торчит у окна и глазеет на публику, мечтая бог знает о чем – о тропических странах, жгучих танцах под кастаньеты, о больших кабриолетах, сверкающих лаком, или огнях ночного Нью-Йорка.
Ей нравится работать в ателье, хозяйка добра и можно научиться швейному делу, но в погожий летний день торчать за стойкой, отмеряя ткани, – та ещё мука. И вот Айно снова тяжело вздыхает, а из-за ширмы, заслышав вздох, выглядывает старая швея, эстонка Лииде, или Лидия Оскаровна, и тут же находит работу продавщице.
– Айно, вымети за прилавком, смотри, сколько пыли набралось!
Лииде вечно ворчит, когда девчонка томится от безделья. Ох уж это новое поколение, не знавшее голода, бесприютности, подлинной тоски, разрывающей сердце – всего того, что выпало на долю русских эмигрантов, оказавшихся в Финляндии. Вот одна из них, госпожа Мезенцева, немолодая, но все ещё элегантная дама со следами былой аристократической красоты, стоит сейчас перед Лииде и примеряет недошитый костюм из шевиота с лавандовым отливом.
Чулок заштопан, подол нижней юбки обтрепался и пожелтел, но Мезенцева смотрит в зеркало с видом великой княгини, которую прислуга наряжает на придворный бал. Одёргивая полы пиджака, с брезгливостью отзывается на брошенную фразу:
– Олимпиада! Набьётся полный город всякой швали… Арабы, африканцы. А с ними проститутки и прочий пьяный сброд. Конечно, в магазинах вздуют цены!
Лидия Оскаровна политично возразила:
– Говорят, это хорошо для экономики.
Мезенцева дёрнула плечом.
– Вот помяните моё слово: придут Советы и покажут вам экономику! Хлеб и масло по карточкам, спекулянты на толкучке, а в ресторанах комиссары в кожанках с толстыми шлюхами… Моя сестра в России. Я не поддерживаю с ней отношений, но знаю – они живут ужасно. Разруха, нищета. Я ненавижу коммунистов!..
Айно, лениво выметая из-под прилавка шерстяную пыль, решилась поспорить. Бабка, малограмотная попадья, научила её говорить по-русски, но избавиться от акцента не помогла.
– А я слыхать, в Советах не так уж плохо. В журнале быть фото ВДНХ – это есть лес, то есть парк с большой дворцы и колоннада.
Мезенцева фыркнула.
– Фальшивка, видимость! – злым голосом она передразнила стиль газетных статей. – «Приветствуем советскую сборную в дружной семье северных народов!» И это пишут в тот же день, когда Советы сбили два шведских самолёта. Как мух прихлопнули!
Айно увидела сквозь стекло витрины хозяина, который подходил к дверям. С ним была рыжеволосая стриженая девушка в синих брюках и безрукавке с яркими пуговицами, по виду иностранка. В мечтательной головке Айно тут же вспыхнул интерес – кто эта девушка, любовница Саволайнена? Ну нет, он не привёл бы её в ателье. Значит, коллега… Но все его коллеги – мужчины. Может, дочь от первого брака?.. Айно терялась в догадках.
Рыжая осталась ждать на бульваре, а Саволайнен зашёл и обратился к Айно по-фински:
– Моя жена здесь?
Продавщица присела в книксене.
– Госпожа с вашим сыном пошли в ресторан «Эспланада», – здесь, чутьём прислуги догадалась Айно, будет уместна будет восторженная лесть. – Ваш мальчик такой чудесный! Он знает разные стихи…
– Очень умный мальчик, – поддакнула Лииде. – И так похож на вас!
Мезенцева выглянула из-за ширмы.
– А, господин Саволайнен, добрый день! Почему вы не напишете в своей газетке, что коммунисты обожают сбивать чужие самолёты? Не делайте вид, что не слышали! Я знаю, вы отлично говорите по-русски! Вы коммунист! Вы получаете деньги из Москвы. Но почему хоть
