юмор… Но тут дело серьёзное. Никто из вас не участвовал в международных состязаниях.
Саксонов возразил, но негромко, будто про себя:
– Не только участвовали, а ещё победили. В таких международных состязаниях, что эти нам семечки…
Удодов тоже решил успокоить растерянного инструктора.
– Вы, товарищ Бовин, не переживайте. Капиталистам нас не взять, зубы обломают.
Ромашкова вскинула руку.
– Покажем буржуям, что советский человек не только воевать – и в спорте побеждать умеет!..
Зал ответил одобрительным гулом.
Под этот гул в зал вошёл главный тренер команды, а с ним, в числе сопровождающих, Серов – тот самый темноволосый с проседью человек, который окликнул Алексея на бульваре. В тёмно-сером костюме, в крупных роговых очках, Серов был похож скорее на научного работника, чем на офицера госбезопасности. Встретившись с ним взглядом, Нестеров слегка кивнул.
– Простите, задержался, прямо от министра, – объявил тренер, оглядывая спортсменов. – Если кто не знает – меня зовут Борис Андреевич Аркадьев, я тренер сборной по футболу… Назначен главным тренером команды.
Тут все поняли, что надо встать и аплодировать. Сухощавый Аркадьев выждал, поднял руку.
– Ну что, ребятки, дело нам предстоит новое, ответственное. Выбрал вас советский народ – лучших из лучших. И не ради прошлых заслуг, а ради будущих побед…
И снова Нестеров аплодировал вместе со всеми – волна энтузиазма охватила зал.
– Как ни крути, Олимпиада – тот же фронт, ребята… Спортивный фронт.
Отбивая ладони, Нестеров оглянулся на Серова. При этом он заметил, как Евдокия Платоновна, врач команды пятиборцев, посмотрев на золотые наручные часики, вышла из зала.
Глава 4. Ателье на Эспланаде
Дорога отвлекла и немного подбодрила Хильду. С мамой осталась практичная, здравомыслящая тётя Агата, которая взяла отпуск на работе и приехала из Треллеборга; за них можно было не волноваться. А на переполненном пароме Хильде встретилась компания знакомых аспирантов.
Всю ночь на палубе они пили пиво, орали песни, делали ставки на исход футбольных матчей, которые собирались смотреть. Долговязый застенчивый Эрик ещё во время учёбы в университете пытался ухаживать за Хильдой, а теперь снова смотрел печальными влюблёнными глазами. Под утро они оказались вдвоём в узком лестничном пролёте, ведущем на нижние палубы, и когда Эрик неумело поцеловал её, Хильда вдруг расплакалась, уткнувшись в его плечо.
– Я знаю про твоего брата, – просто сказал ей парень. – Если тебе нужна моя помощь, я сделаю всё, что могу.
Молодость приказывала жить дальше, переступить через боль.
Паром подходил к Хельсинки. Стоя на палубе рядом с Эриком, который бережно обнимал её за плечи, Хильда словно мысленно нырнула в прошлое. Вспомнила практику в «Рабочей газете», свои первые репортажи на финском, над которыми смеялись всем отделом, когда Линд зачитывал их вслух. Вспомнила свою глупую детскую влюблённость в фоторепортёра Матиаса Саволайнена. Интересно, как он – изменился, постарел? Все такой же верный муж и любящий отец, или завёл интрижку с хорошенькой секретаршей?
Аспирантов встречал автобус, они ехали в университетский кампус, расположенный неподалёку от стадиона. Хильда оставила Эрику свой чемодан и пошла в редакцию пешком, чтобы побыть наедине с собой и городом, в котором она была так счастлива, хотя и казалась себе самой несчастной всего каких-то два года назад.
В редакции всё было по-прежнему. Стук печатных машинок, старомодные телефонные аппараты на деревянных подставках, запах кофе и крепкого трубочного табака, массивный письменный стол в кабинете Ярвинена, весь заваленный бумагами.
Ей обрадовались. Девушки-машинистки принялись рассматривать наряд и причёску, расспрашивать, угощать лимонадом. Потом явился Ярвинен, устроили заседание. Хильде поставили стул посреди кабинета, пришли редакторы отделов – ещё больше располневший и полысевший Линд, все такой же подтянутый, такой же непроницаемый Саволайнен.
Хильда готовилась к этой встрече, но не могла справиться с нарастающим волнением, рассказывая о том, что ей удалось узнать.
– Брат говорил, что работает в диспетчерской, обслуживает радиотрансляторы. Ещё рассказывал, что собирает отпугиватели для птиц, чтобы они не попадали в двигатели самолётов. Только теперь мы с мамой узнали, чем он занимался на самом деле. Мне рассказала жена одного из пропавших инженеров… Её муж был не такой скрытный, как Томас.
Ярвинен слушал, посасывая трубку, мрачно глядя на Хильду.
– Значит, ты говоришь, разведка?..
– Да. Всё это очень страшно. Я не могу называть имён. Они все служили в каком-то секретном подразделении F. Совершали полёты вдоль советской границы, перехватывали радиосигналы и отмечали на картах передвижение войск… На самолётах были американские радары и какие-то новые штуки, которыми управлял инструктор из Пентагона.
– Чертовы янки! – пробормотал Линд.
Саволайнен ободряюще кивнул Хильде, она продолжала:
– Этот парень, инженер, говорил жене, что их вынуждают рисковать, вылеты становятся всё опаснее, ближе к советской границе. Он хотел уволиться, но не успел. Я пыталась узнать об этом подразделении F, но везде – в министерствах, правительстве, в дирекции аэродрома – все говорят, что такой структуры у них нет и не было.
Пенковая трубка Ярвинена погасла, он придвинул большую керамическую пепельницу, которая давно из рыжей превратилась в серую от табачной золы.
– Даже не знаю, что тебе сказать на это…
– У меня есть интервью, ответы из военного министерства…
Хильда поспешно достала из своего портфельчика бумаги – записи разговоров, план аэродрома, вырезки из шведских газет. Нужно было доказать, что она провела серьёзное расследование и объективно рассмотрела проблему.
Тесёмки как назло не поддавались, Хильда дёрнула со всей силы, и плотно набитая картонная папка разорвалась по шву – бумаги вывалились на пол, разлетелись по кабинету. Саволайнен и Линд бросились собирать упавшие листки. Хильда едва сдерживала слёзы.
– Все шведские газеты отказались заниматься нашим делом! Но вы, вы можете дать этот материал… Вы же коммунистическая газета! Вот, я всё записала. Здесь фотографии… рассказы людей… Один из инженеров вёл дневник, жена обещала, что передаст его мне, если я договорюсь о публикации…
Повисла пауза. Ярвинен тяжело поднялся из-за стола, подошёл к Хильде, взял её за плечи своими большими жилистыми ручищами.
– Ты мужественная девочка, Хильда. И хорошая журналистка. Но мы не будем заниматься этой темой. Я говорил с нашим министром печати, звонил в Москву. Они не хотят обнародовать эту информацию… Прости.
Хильда, запрокинув голову, сквозь пелену слёз смотрела на «дядюшку Ярвинена», как называли его машинистки.
– Но ведь это люди! Восемь человек экипажа… И среди них мой брат. Что с ними стало? Я должна узнать правду…
Ярвинен тихонько сжал её плечо, отвернулся. Линд сочувственно шмыгнул своим утиным носом.
– Хильда, слезами горю не поможешь. Давай рассуждать спокойно. Стокгольм никогда не признает, что занимался разведывательной деятельностью для
