тайне». За столом, дождавшись минуты, когда Анна вышла бросить фартук в стирку, мальчик наклонился к Нестерову:
– Дядя Лёша! Я хотел… ну, в общем, спросить… А ты знаешь военную тайну?
– А ты почему интересуешься? – так же заговорщицки ответил Нестеров.
– Просто я подумал… Если снова будет война, и немцы нас угонят в лагерь, я там скажу, что знаю от тебя важную тайну, – Ким оглянулся, не идёт ли мать. – Я подниму восстание. И спасу всех, взрослых и детей. Ведь раньше, когда маму угнали в Тростенец, я был маленький. А теперь большой.
Нестеров помолчал. Ответил негромко, серьёзно:
– Войны не будет, Ким. Никто нас больше не посмеет тронуть.
Анна вошла, услышала обрывок разговора.
– Потому что у нас бомба? – спросил Ким.
– И бомба, и танки, и самолёты. И радиолокаторы, – Нестеров перешёл на весёлый тон. – И все наши тайны под строгой охраной!.. Так что про лагерь ты никому не говори. Идёт?
В десять уложили Кима, вдвоём на кухне допили вино.
Квартира на Чистых прудах, всего двадцать пять метров, бывшая дворницкая в доходном доме, первый этаж. Сырая, тесная, но своя, с газовой колонкой и совмещённым санузлом. Когда переселялись из общежития, они вместе с Анютой вымели, вычистили всю грязь, купоросом вывели грибок, покрасили полы и стены, спаленку оклеили обоями. Анна сочинила занавески, нашила наволочек, одеял из разноцветных лоскутов. Дом небогатый, но чистый, уютный. Одна беда: как ни заделывай щели цементом с битым стеклом, мыши проедали половицы и лезли в дом к человеку – в тепло, к запасам хлеба и крупы.
Алексей не говорил об этом, но не любил он и старый портновский манекен, который Анна выкупила у артели, где работала прежде. Вот и сейчас в полутьме манекен маячил возле их постели белым крепдешиновым платьем; безголовый призрак – то ли давно умершая женщина, то ли сама смерть.
Анна уже легла, невесомо скрипнула панцирная сетка. Нестеров стал раздеваться, чтобы лечь. Они привыкли к шёпоту – не разбудить мальчишку. Анна снова вспоминала «Садко», потом вдруг спросила:
– Я всё думаю… Как же вы к ним поедете, Алёша? К этим финнам… После всего – блокады, налётов, сожжённых городов… Как это можно простить?
Нестеров сам для себя давно нашёл ответ.
– Простить нельзя. А жить дальше – нужно.
Но, как бывает часто, отвечая на вопрос, ты будто бы обмениваешь свою уверенность на сомнения другого человека. Так и сейчас, когда Анюта поправляла одеяло, взгляд Алексея скользнул по тыльной стороне её предплечья, где был наколот лагерный номер. Может, и верно сказано в Библии: «Мне отмщение и аз воздам»?
Анна поймала его взгляд, прижала руку к груди. И Нестеров именно в эту минуту решил рассказать о встрече на бульваре, которой тяготился почти неделю. Мало ли что случится завтра, жена должна знать, если он не вернётся домой.
– Меня вызвали в Министерство безопасности.
Анна села на постели, прижала руку к губам. На бледном виске пульсировала жилка.
– Зачем? Они узнали про меня?..
– Ты тут ни при чем. Это связано с поездкой. И с моим прошлым.
Анна покачала головой.
– Алёша, я так боюсь, что у тебя будут неприятности… из-за нас. Стук в дверь, или машина проедет ночью – я вздрагиваю. Сердце болит. У них ведь там есть списки. Неблагонадёжных…
Нестеров прижал её к себе, поцеловал в висок, рядом с завитком волос.
– Как думаешь, в понедельник загс работает?
– Загс? Не знаю…
– Если работает – пойдём и распишемся. Возьмёшь мою фамилию. И никто тебя больше не найдёт.
Анна зажмурилась, закусила губу. Отрывисто зашептала, будто с мясом отрывая от себя слова:
– Алёша, ну какая я тебе жена… Я в лагерях была, сперва в немецком, после в нашем. Сын у меня, – совсем беззвучно выдохнула, – от насильника, полицая…
– Кима я усыновлю. Тут нечего обсуждать.
Словно выполнив тяжёлую, но необходимую работу, Алексей опустил голову на подушку.
Тревога уходила, и сон наваливался ватным одеялом.
– Ты хороший. Добрый… Да только на одной жалости, Лёшенька, счастья не наживёшь. Для этого любовь нужна, – шептала Анна, гладила по волосам. – А так за мужика цепляться гордость мне не позволяет…
Нестеров спал уже, а женщина всё смотрела на него в темноте, и не ему – сама себе рассказывала мирно, без упрёка:
– Ты меня чужим именем вчера опять назвал, даже не заметил. Мне больно, а что поделаешь. Ты в своей любви не виноват, и я не виновата…
Нестеров спал, и вздрагивали во сне ресницы, и вырастал вокруг него цветущий сад. И оживала тень юной девушки в крепдешиновом платье. Она звала во сне:
– Алёша-а!..
– Мария-а! – голос отдавался эхом. – Мария-а! Где ты?
– Я здесь!
Падали с дерева лепестки, облетала цветущая яблоня. Алексей смотрел в синее небо, видел белые гроздья цветов. Душа наполнялась счастьем, полноводным широким течением первой в жизни любви.
На поляне, под деревом – девушка в белом платье, с лёгкими светлыми волосами. Ей недавно исполнился двадцать один год, она добра и прекрасна, как воплощение весенней природы. Подняв руки к солнцу, она восклицала:
– Солнце-Гелиос, божественный космос! Сфера небес! Вам я клянусь, что буду вечно любить, вечно любить одного человека!
Нестеров делал шаг вперёд, протягивал руки. Но Мария убегала в зелёный сумрак.
– Скорей! Догони!
Близкий друг, которого Алексей не видел много лет, стоял на берегу озера. Он в белой рубашке, льняные волосы зачёсаны назад. В руках – массивный чёрный фотографический аппарат.
– Почему Сталин не требует от Гитлера освободить политзаключённых? – он прямо смотрел в лицо Алексея. – Почему не потребует вернуть коммунистов в Рейхстаг? Я читал письма Тельмана из застенка… Он тоже не понимает. Почему?
Мария с букетом полевых цветов шла рядом с ними по лесной тропинке.
– Мы такие глупые, Алёша… У нас любовь, а кругом убийства, облавы. В тюрьме Плетцензее казнили Мориса Баво – помнишь, швейцарский активист, который покушался на Гитлера? Ему отрубили голову… В той же тюрьме мой отец.
Её речь горяча и немного бессвязна, но Нестеров всё понимал без слов, и чувствовал во сне своё бессилие, отчаяние, боль.
– Нацисты заставляют отца работать на войну… Они понимают, как важны его открытия. Теория ядерной цепной реакции…
С неба падали лепестки, словно белые мухи – нет, смотри, это чёрные мухи, откуда они налетели?
– Гитлер хочет получить новое оружие огромной мощности… Он готовится к большой войне.
Высокий худощавый фотограф в белой рубашке отгоняет муху с лица. Что там чернеет в сумраке, в глубине леса?
– Войны не будет. Английские газеты пишут, что Сталин на
