Всё, что прежде казалось понятным, «своим» – город Стокгольм, любезные полицейские на улицах, деловитые чиновники в кабинетах и знакомые депутаты в Риксдаге, вдруг обернулось страшной, ледяной, нечеловеческой машиной по производству бессмысленных фраз.
– Что значит, нет информации? – кричала в отчаянии Хильда. – Я звонила везде, мне дали ваш номер!.. Мой отец был депутатом парламента!
– Нет, это не к нам.
– Но самолёт не мог просто так исчезнуть! Вы должны сказать, что там произошло!..
И снова в трубке длинные гудки, и траурный дождь за окном – бум-бом-бум-бом…
Мать, растерянно озираясь, словно потерявшаяся девочка, зашла в комнату.
– Хильда, он не мог быть в этом самолёте. Ведь он не лётчик, он просто инженер… Он чинит рации в диспетчерской.
– Да, мама…
– Значит, с ним все хорошо. Может, его просто задержали в связи с этим делом? И скоро отпустят домой.
Они с матерью будто бы поменялись местами, пришёл черёд дочери заботиться, опекать, решать проблемы. Хильда нахмурилась, возвысила голос:
– Мама, нельзя сдаваться! Я добьюсь, я всё узнаю! Я пойду к премьер-министру!..
Потоптавшись в комнате, словно не найдя того, что искала, мать отрешённо повернулась к двери.
– Отец так любил Томаса… Отец бы нашёл его и вернул домой.
Звук рыдания надрывает душу, но вдруг звонит телефон, и Хильда бросается к аппарату одним прыжком, как зверь к добыче, хватает трубку.
– Да, слушаю, Хильда Брук!.. Что?!. Хельсинки? Саволайнен?..
У вдовы Брук глаза как дождевые капли – серые, прозрачные, с дрожащим в них отражением комнаты. Ей всего пятьдесят два, но у неё больное сердце, она едва оправилась после смерти мужа, известного политика и журналиста. Секундная вспышка надежды погасла, нет сил больше плакать, она вышла на кухню, машинально поставила пустой кофейник на плиту.
– Мне нужно быть с мамой, – слышится голос Хильды. – Ну хорошо, я с ней поговорю. Я постараюсь приехать…
Вдова Брук открыла холодильник. В голове рассеянно мелькали мысли: «Томас пьёт кофе со сливками. Нужно пойти на рынок, взять хорошие сливки. И зелень, и немного козьего сыра. Магазинные продукты все же не те, в них мало вкуса, только красивая упаковка».
В ту же секунду она вспоминает: нет смысла идти на рынок за сливками. Томаса больше нет.
Глава 3. Подготовка
Степан Касьянович Шимко так и ходит в выцветшей гимнастёрке, будто только вчера уволился в запас. Ему под семьдесят, на фронт не взяли, но всю войну в учебке старик готовил снайперов, и кое-кто из них прославился, попал в газеты.
– Спокойней, Лёша, мягче. Кисть не напрягай.
Говор у Шимко южнорусский, звучит в голосе ласковость днепровской ночи, будто видишь девчат и хлопцев, идущих с гулянки пыльным просёлком, слышишь запах дымка, что поднимается над хутором, над крышами белых мазанок.
– Ты не спеши, примерься. Осознай. Тебе ещё надо форму набрать…
Нестеров и сам понимал: задача, ему предстоящая, требует не столько техники и верности глаза – это, допустим, имеется, – но и морально-волевых, первейших в спорте качеств. В соревнованиях победителем выходит тот, кто не утратил самообладания и хладнокровно отработал цель. Впрочем, холодная голова требуется не только в спорте, в любой жизненной ситуации. На той же войне.
Нестеров прищурил глаз, выровнял дыхание. Расслабил руку, привычно представляя пистолет продолжением пальцев, тяжёлым и послушным сгустком нервов, крови, мышц.
Выстрелил, выбивая пять мишеней из пяти.
– Как в маслице вошли! – обрадовался тренер. – Вот так бы и на отборочных…
Нестеров перезарядил обойму. На нем наушники, спортивная рубашка со значком Спортивного клуба Армии, широкие брюки из тонкого габардина. Аня обшила, отгладила, модником отправила на улицу, не думая о том, что провоцирует интерес к хорошо одетому мужчине в посторонних девушках.
Вот и Нина Ромашкова, перед тем как открыть дверь в подвальный зал, где проходят тренировки по стрельбе, пальцами разгладила брови, одёрнула кофточку на могучей груди. Забежала, крикнула зычным голосом, огрубевшим от привычки отдавать спортивные команды:
– Товарищи, поднимайтесь в главный зал! Общее собрание! Ждём!
Нина – метательница диска, крупная, плечистая, русоволосая. Весёлая, как псковитянка Василиса из фильма «Александр Невский». Та сражалась в битве наравне с мужчинами, и Нина за словом в карман не полезет, и за дело постоит. По вечерам с красной повязкой дружинницы патрулирует улицы; было дело, защитила подростка со скрипочкой от хулиганов, одна двоих балбесов притащила в отделение милиции.
Пока сдавали оружие, запирали зал, Нина успела обежать ещё несколько комнат. Поднимаясь по лестнице, все оглядывалась на Нестерова, играя ямочками на щеках. Алексей подумал: «Вот какие чудеса творит твой, Анюта, габардин».
В большом спортивном зале собралось человек сорок. Тут в основном «армейцы», но есть ребята из «Динамо», «Спартака», других спортклубов. Сидят на скамейках, стоят у шведской стенки. Слушают молодого инструктора партхозактива. Тот румяный, высокий, в полосатой рубашке, говорит хорошо поставленным голосом:
– Товарищи! Участие в Олимпийских играх – это не весёлая прогулка, а громадная ответственность. Наша задача – не осрамиться перед капиталистами и доказать, на что способен советский массовый спорт!..
Ромашкова села на скамейку к девушкам, те подвинулись, давая ей место. Нина осторожно толкнула худенькую Машу Гороховскую, гимнастку.
– Это кто?
– Инструктор, из горкома комсомола, Юрий Бовин, – отвечает Маша. – Говорят, холостой.
Обе тихонько прыскают, о чём-то своём, девичьем, перешёптываются.
Видно, что Бовин старается говорить доходчиво и просто, но получается немного свысока, будто воспитатель с детьми.
– За границей всё для вас будет внове. Вы впервые увидите жизнь в зарубежной стране. Эта жизнь вам может показаться сладкой. За яркой витриной не все разглядят кризис перепроизводства, оглупление трудовых масс, разложение нравов…
Мускулистый Ваня Удодов, тяжелоатлет, негромко шутит с места, подмигивая товарищам.
– О нравах можно подробнее!
Бовин хмурится, услыхав негромкие смешки.
– Товарищи, это серьёзная тема! Не все ещё готовы к встрече с порочным миром капитализма.
Гимнаст Грант Шагинян подаёт голос:
– А мы, товарищ инструктор, капитализма не боимся. Он ведь все равно одной ногой в могиле!..
Грант слова не скажет без шутки, любит повеселить народ; утверждает, что все смеются только из-за его армянского акцента, который действует на безусловные рефлексы смеха в гипоталамусе. Штангист Николай Саксонов, крепкий, приземистый, с бритой головой, негромко добавляет:
– Да и в капстранах многие бывали.
Инструктор Бовин вскинул брови.
– В каком это смысле?
– Вон, Ваня Удодов в Тюрингии два года. Повидал сладкую жизнь… В лагере Бухенвальд.
Удодов кивнул, улыбнулся.
– Было такое… Сам ходить не мог, весил 26 килограммов. А теперь – вот! – Иван показывает бицепсы. – Триста десять выжимаю…
Бовин повысил голос, перекрывая звучащие в зале смешки:
– Товарищи, я сам люблю
