Сижую:
– И в простом народе есть хорошие актеры, присматривался ли Шан-лаобань к любителям театра? Если труппа «Шуйюнь» объявит, что ей требуются люди, многие театралы с удовольствием попробуют. – Он задумался. – Да хотя бы Ван Лэн! – И сам же рассмеялся: – Ну конечно, Ван Лэн не подойдет вам, она все-таки барышня.
Шан Сижуй хлопнул в ладоши:
– Вот ты сказал, и я тут вспомнил кое о ком.
Ню Байвэнь тут же принял заинтересованный вид, но Шан Сижую захотелось разжечь его любопытство:
– Вот когда я приглашу его в труппу, тогда и позову тебя проверить, какой он в деле.
Два предводителя театрального мира, вылитые торговцы живым товаром, усмехнулись друг другу и чокнулись.
Назавтра, ранним утром, Чэн Фэнтай с Шан Сижуем отправились на Тяньцяо на поиски человека. Не устояв перед бесстыдными мольбами и посулами Фань Ляня, они все же взяли его с собой. В машине шурин с зятем разговорились, и Чэн Фэнтай сказал:
– Я тут на днях просматривал счета Шан-лаобаня и нашел среди них порядочно купчих на земли. Была среди них и та, что принадлежит, как я помню, семье Фань. Ну-ка, шурин, расскажи мне, как так вышло?
Шан Сижуй успел натворить немало глупостей, коих Чэн Фэнтай не одобрял, но покупка земли в смутные времена была самой первой среди них. Когда Шан Сижуй начал хлопотать о покупке земли, Фань Лянь рассудил так: чем отдавать прибыль другим, не лучше ли подзаработать самому? Вот он и продал Шан Сижую поля в Хэнани, дарованные когда-то семье Фань самим императором. Все, что принадлежало императору, в глазах Шан Сижуя обретало особую ценность, вот только он и не подозревал, что пожалованные в дар поля давно поросли сорняками и никакого урожая на них не вырастить. Сегодня Чэн Фэнтай решил вступиться за Шан Сижуя, и Фань Ляню пришлось покориться, выгораживать себя он не посмел. Чэн Фэнтай отплатил Фань Ляню его же монетой, громогласно объявив:
– Вздумай кто воспользоваться чистосердечием нашего Шан-лаобаня, это будет чистой воды бесстыдство!
Фань Лянь неловко рассмеялся, вид у него сделался виноватый.
– Земля такой товар, никогда не падает в цене. Только братец Жуй захочет от нее избавиться, как я выкуплю ее по за те же деньги.
Но Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и не достигли согласия по этому вопросу. Шан Сижуй во весь голос твердо заявил:
– Не отдам! Пусть пропитается влагой года три-четыре, а после засеем пшеницей, и тогда у нас в доме всегда будут маньтоу[10], чего ради отдавать землю?
Рассердившись, Чэн Фэнтай хлопнул по рулю:
– Да если положить эти деньги в банк, то разве процентов тебе не хватит, чтобы скупить маньтоу на пять лет вперед и объесться ими?
Но Шан Сижуй разъяснил ему ход своих мыслей:
– Деньги, которые хранятся в банке, не увидеть и не пощупать. То капиталисты обанкротятся, то средства выведут, захотят они уклониться от обязательств, и ничего ты с ними не сделаешь! Земля – другое дело, еда – самое главное для народа, пользы от земли немерено! Пусть вокруг бушуют войны, людям без еды не прожить!
Спорить с Чэн Фэнтаем об экономике все равно что топором размахивать у ворот Лу Баня[11], и все же, коли Шан Сижуй чего надумает, ход его мыслей уже ничего не переменит. Как бы Чэн Фэнтай ни доказывал свою правоту, страсть Шан Сижуя к земле и хлебу затушить было невозможно, до хрипоты с ним спорь, а маньтоу для него надежнее банковского счета. Шан Сижуй и дальше излагал свое мнение:
– Откуда вам, городским богачам и бездельникам, знать, как живет простой народ? Когда приходит голод, одна маньтоу из муки грубого помола стоит кусочка золота! А ребенка вроде Фэнъи можно выменять на миску кукурузной каши. Знаете ли вы, что это такое? Не знаете! Разве пригодятся вам миллионы на счетах? Неважно, какое сейчас время, лучше запастись зерном, чем деньгами, понимаете вы меня? – Он повернулся к Фань Ляню и непреклонно проговорил: – Так что о подписи своей я не жалею и землю тебе не верну, даже и не мечтай.
Фань Лянь давно уже задыхался от смеха, точно полоумный. Отдышавшись, он с трудом выговорил:
– Хорошо, возвращать мне ничего не надо. Но когда соберешь урожай пшеницы, угостишь меня своими маньтоу. Кто знает, вдруг и правда случится голод и мне придется золотом с тобой расплачиваться!
Выражение лица Шан Сижуя смягчила улыбка: ну хоть Фань Ляня ему удалось наставить. А вот Чэн Фэнтай от слез уже даже смеяться не мог, лишенный сил, он пробормотал:
– Фань Лянь, а ну не дразни ты его! Ты чего забалтываешь этого дурачка? Чем больше его забалтываешь, тем глупее он становится!
Шан Сижуй с шумом выпустил воздух из ноздрей и опять подумал о том, что у них с Чэн Фэнтаем нет никакого взаимопонимания.
Когда они доехали до Тяньцяо, Шан Сижуй уверенно пошел на звук и остановился у лавки, где давали представление сяншэн[12]. Прошло уже полгода с его встречи с этими братцами – исполнителями сяншэн, и, судя по их одежде и изнуренному виду, особого успеха они так и не достигли. Пэнгэнь, братец-напарник, постоянно отворачивался в сторону, чтобы прокашляться, кашель у него был сухой, лицо желтое, было ясно, что он болен. Чтобы слабость напарника не бросалась в глаза так сильно, главный артист, доугэнь, выступал еще экспрессивнее: руки и ноги его так и мелькали в воздухе. Сценка их была так же хороша, как и прежде, Шан Сижуй смеялся без передышки. А вот Чэн Фэнтаю с Фань Лянем сценка вовсе не показалась смешной, зато смех Шан Сижуя они находили донельзя забавным: он даже смеялся как по нотам, с переливами и модуляциями, так душевно, словно и сам был частью представления. Слушая Шан Сижуя, зять с шурином и сами хохотали.
Когда пришло время собирать награду, Шан Сижуй шепнул что-то Чэн Фэнтаю на ухо, и тот бросил в медный гонг купюру, причем немаленького номинала.
– Пусть братец-доугэнь исполнит нам что-нибудь из оперы.
Пэнгэнь поднял взгляд на Чэн Фэнтая и тихонько отозвался согласием, а Шан Сижуй прибавил:
– Исполни нам отрывок из «Битвы при Дицзюньшане» в своей манере.
Пэнгэнь вновь поднял взгляд на Шан Сижуя, отвернулся и закашлялся, он вспомнил эту компанию. Как правило, исполнители сяншэн владели и амплуа дань, и шэн, отовсюду они хватали по паре-тройке строчек, но по паре строчек расслышать оригинальную манеру и амплуа исполнителя мог только настоящий знаток. Пэнгэнь что-то бросил доугэню, оба они
