осознали, что Шан Сижуй разгадал их личности, чего уж теперь скрываться, и они в полный голос запели «Битву при Динцзюньшане». Исполняя пьесу, напарники обратили внимание на то, как отбивает ритм Шан Сижуй – каждый удар приходился на музыкальный акцент, – как и полагается истинному знатоку искусства.
Шан Сижуй самодовольно осведомился у Фань Ляня:
– Второй господин Лянь, ответьте честно, как вам эти голоса?
Фань Лянь уже догадался, что задумал Шан Сижуй, и со смехом ответил:
– Голоса очень хороши, во многом превосходят те, что ушли!
Шан Сижуй закивал, а когда представление закончилось и зрители разошлись, бросил на Чэн Фэнтая выразительный взгляд. Чэн Фэнтай, его верный приспешник, шагнул вперед и горделиво проговорил:
– Братцы выступают весьма недурно, у кого учились?
Шан Сижуй выругался про себя. Все потому, что он не обучил Чэн Фэнтая как следует, вот тот, не зная законов, и осрамился! Было в их мире негласное правило: не зная имени человека, спрашивать, у кого он обучался, – все равно что бросить ему вызов, а там и до драки недалеко!
Братцы переглянулись, каждый из них подумал: только показалось, что встретился им знающий человек, а он взял да подослал к ним дурачка на кривой козе? Шан Сижуй не сдержался и заговорил сам:
– Господа, слышали ли вы о труппе «Шуйюнь»?
Доугэнь оскалился, важно заявив:
– Сами послушайте, что спрашиваете, господин, как можно, приехав в Бэйпин на заработки, не знать труппы «Шуйюнь»? Ну конечно…
Братец-пэнгэнь уставился на ведущего артиста ледяным взором и ткнул его локтем. Доугэнь что-то начал понимать, в один миг прекратив шутить, он спрятал кусочек яшмы, разгладил рукава и почтительно склонился перед Шан Сижуем:
– Лаобань, вы… кто будете?
Они догадались уже, кто стоит перед ними, но поверить в это не смели.
Шан Сижую их поведение пришлось по душе, слегка кивнув, он проговорил:
– Выработать подобные голоса весьма непросто, раз уж вы взялись за дело, не бросайте начатое. Что хорошего в том, что вы стоите здесь днями напролет, под продувными ветрами и палящим солнцем? Завтра в это же время приходите в труппу «Шуйюнь» и найдите меня.
Договорив, он развернулся и ушел, а братцы так и застыли на месте, не в силах оправиться от потрясения.
Шан Сижуй шагал впереди, а Фань Лянь, следовавший за ним по пятам, от волнения хлопал в ладоши.
– Братец Жуй, какое величие! В точности император тайно вышел в народ, сорвал с себя желтую куртку[13], и все вокруг принялись отбивать земные поклоны! Кто в Поднебесной не знает нашего государя, братца Жуя!
Шан Сижуй, хоть и был ужасно доволен, невозмутимо ответил Фань Ляню:
– Это еще так, пустяки, истинного величия ты и не видел пока.
Чэн Фэнтай проговорил со смехом:
– Это правда, на Новый год я писал письмо дяде и упомянул в нем Шан-лаобаня. Угадай, что он мне ответил? Даже будучи в Англии, он знает, кто такой Шан-лаобань! Написал, как будет у меня время, чтобы я привез Шан-лаобаня в Англию на гастроли!
Фань Лянь изумился:
– Ох! Вот это дела! Шан-лаобань, непременно езжай! Пусть имя твое прогремит и за морем, вот это истинное будет величие!
Шан Сижуй покачал головой:
– Выступать в опере – занятие благородное, не следует выходить на сцену перед теми, кто знатоком не является.
Он не терпел палящего солнца и потому, нагнувшись, юркнул в машину и закрыл за собой дверь. Фань Лянь хотел было распахнуть ее, но Чэн Фэнтай преградил ему дорогу:
– Здесь мы с тобой и попрощаемся, сегодня нам больше не по пути. – А затем склонился к Фань Ляню близко-близко и добавил: – Что насчет тех пожалованных императором полей, мы с ними еще не закончили. Теперь иди!
По спине у Фань Ляня потек холодный пот, проводив взглядом этих двоих, он быстрым шагом пошел прочь.
Глава 5
Эти двое исполнителей сяншэн приходились друг другу двоюродными братьями. Старший из них, пэнгэнь, родился пятым в своем роду, а доугэнь, младший, шестым. Фамилию они носили Жэнь, и потому звали их Жэнь У и Жэнь Лю, то есть Жэнь Пятый и Жэнь Шестой. Прозвища эти так легко срывались с языка, что настоящих их имен никто уже и не помнил. Жэнь Лю прошел серьезную и изнурительную подготовку в школе пекинской оперы, особенно хорошо ему давалось амплуа лаошэнов, стариков. Когда-то он даже числился неофициально в известной в Тяньцзине труппе, сыграл там несколько спектаклей, но, не успев прославиться, прогневил одного важного человека из театрального мира, после чего местечка в «грушевом саду» для него уже не оставалось. К северу от великой реки Янцзы у одного лишь Шан Сижуя хватило смелости принять его и вновь вывести на сцену, угрозы злых сил ему были не страшны. Старший из братьев, Жэнь У, хоть и не умел выступать в опере, но зато несколько лет проучился в частной школе, владел письмом и счетом, то есть был человеком образованным. На сцене он смотрелся ладно, так что вполне мог пригодиться как статист. А тут еще Жэнь Лю рассыпался перед Шан Сижуем в мольбах и земных поклонах, и тот заодно решил оставить и брата.
Шан Сижуй показался Жэнь Лю человеком дружелюбным и любезным, и в первый же день в театральной труппе, сняв с головы украшения и натянув улыбку, Жэнь Лю отправился просить аванс:
– Хозяин, вы человек великой милости, не пожалуете ли моему старшему брату на лечение? Я буду усердно трудиться, понемногу все вам верну.
Жэнь У не одобрял ненасытности брата, который начал зарываться, только хотел что-то возразить, но открыл рот и закашлялся с такой силой, будто легкие вот-вот выплюнет. Юань Лань с Шицзю прижали к лицу носовые платочки и брезгливо заявили:
– Ох! Да неужто это чахотка! Как бы не заразиться!
Шан Сижуй повидал немало чахоточных и, всмотревшись в лицо Жэнь У, проговорил:
– Да навряд ли! Вы что же, позабыли папашу Вана Третьего и бабку Дин Шестую? При чахотке скулы у больных пылают, кожа высушенная. А наш дядюшка Жэнь У, как по мне, просто ослаб от голода, вот съест побольше вымоченных в рассоле кишок с легкими, так ему и полегчает.
Своими словами он как будто намекал, что только вымоченными в рассоле потрохами и готов их обеспечить, и Жэнь Лю тут же переполошился. Сидевший рядом Чэн Фэнтай отложил газету и прыснул:
– Ну что за вздор ты советуешь человеку!
