драматический театр разительно отличается от пекинской оперы. Хоть за эти несколько лет он что-то и подсмотрел у труппы, но когда пришло время выходить на сцену, ему стало не по себе.
Прямо перед выходом Шан Сижуй повторил ему несколько раз:
– Самое главное – ни в коем случае не выронить оружие.
От этих слов Чэн Фэнтай так разволновался, что как можно крепче стиснул в руках длинное копье.
– Ну что это! Пока ты мне этого не сказал, я ни о чем и не тревожился. А только ты обмолвился, так я не могу избавиться от чувства, что ни за что его не удержу! А может, мне ладонь жидким клеем намазать?
К великому счастью, на сцене Чэн Фэнтай выступил без грубых ошибок, не считая некой деревянности его движений.
Вся труппа «Шуйюнь» прибежала к занавесу поглядеть на него, пересмеиваясь и не забывая показать пальцем. Шицзю тихонько проговорила:
– Вот теперь я поняла, отчего хозяин так настаивал, чтобы второй господин вышел на сцену!
Остальные так и не поняли причины, и Шицзю, указав на Чэн Фэнтая, сказала со смехом:
– Да ведь это князь Ци во плоти!
Было у князя Ци странное пристрастие: он обожал выходить статистом на спектаклях Нин Цзюлана. Нарядившись дворцовым евнухом, князь Ци выкрикивал всего одну фразу: «Матушка-императрица прибыла», после чего возвращался за кулисы курить. Это было одно из чудес «грушевого сада» тех времен.
Когда Чэн Фэнтай оказался на сцене, ноги его сделались ватными, хотя он не боялся осрамиться или быть узнанным. Пугала его лишь мысль, что он может выронить реквизит или шагнуть не туда. Если он испортит Шан Сижую пьесу, то по возвращении со сцены тот спуску ему не даст. Не то чтобы его никогда не били, но получить тумаков на глазах всей честной компании значило напрочь лишиться лица! Чэн Фэнтай сошел со сцены и, сам почувствовав, что выступил недурно, проговорил с неизменным самодовольством:
– Ну как вам, Шан-лаобань? Вот что значит золото к золоту, а яшма к яшме, я провел подле вас столько времени, что частичка вашей божественной энергии перешла и ко мне! Чем я хуже статистов в костюмах, расшитых драконами?!
Лишившийся терпения Шан Сижуй отделался от него небрежной похвалой:
– Хорош, хорош, ты самый способный из всех!
Рядом стояли Ян Баоли и прочие актеры, они бросились наперебой осыпать Чэн Фэнтая льстивыми словами, и тот расцвел в улыбке, точно цветы по весне. Ужасно довольный собой, Чэн Фэнтай добавил:
– Выйдя сегодня на сцену, я осознал, что вполне могу прокормиться игрой в театре. Если и впредь людей будет недоставать, зови меня, ладно?
И снова Шан Сижуй отмахнулся от него:
– Позову тебя, ну конечно, позову, властелин драконьих халатов.
Чэн Фэнтай обернулся к Шан Сижую, раскинул руки по сторонам и вскинул подбородок, встав в позу распятого Христа. Шан Сижуй ничего не понял. Чэн Фэнтай сказал:
– Помоги мне переодеться!
С кривой усмешкой Шан Сижуй указал пальцем на Ян Баоли:
– Вы, подойдите и снимите с него одежды.
Разве мог Чэн Фэнтай воспользоваться помощью других? Со вздохом он проговорил:
– Шан-лаобань ужасно бесчувственный, всякий раз так: когда нужен тебе кто-то, так слова твои слаще меда, а как надобность в человеке отпала, ты поворачиваешься к нему спиной, обещанного не выполняешь.
Кто-то из актеров, посмеиваясь, проговорил в шутку:
– Теперь-то второй господин понимает, как тяжко нам приходится?
Чэн Фэнтай закивал:
– Понимаю.
И все же Шан Сижуй был редкостным упрямцем и слово свое держал: раз он обещал Чэн Фэнтаю отыскать сверчка, то принялся за дело. Сняв театральный костюм и смыв грим, он занял место Чэн Фэнтая у шкафа, точно так же отклячив зад и принявшись выгребать золу. Железноголовый генерал объявлялся и исчезал, точно призрак: молчит-молчит – и вдруг застрекочет, а актеры за кулисами стоят, не смея шелохнуться, боятся его спугнуть. Когда дело дошло до поимки сверчка, вся ловкость Шан Сижуя растворилась без следа, он стал вдруг неповоротливым, точно медведь. Иногда сверчок все же показывался, но поймать его не получалось, и тогда Шан Сижуй, человек вспыльчивый, бесился от ярости. По лбу неуклюжего медведя стекал пот – то ли потому, что ему сделалось жарко, то ли от досады.
Чэн Фэнтай не выдержал и сжалился:
– Будет тебе, будет. Ничего мне не нужно, это я так, поглазеть забавы ради.
Шан Сижуй, успевший заползти куда только можно, проговорил, запыхавшись:
– Ну уж нет! Чего бы мне ни стоило… я его поймаю… и закину в выгребную яму!
Ему почти удалось накрыть сверчка рукой, как в решающий миг распахнулись двери и Фань Лянь изумленно вскрикнул:
– Братец Жуй! Среди статистов храма Ганьлусы один выглядел в точности как мой зять! Позови-ка мне его скорее, очень уж хочется взглянуть!
Усики сверчка задрожали, он подпрыгнул и ускакал прочь, оставив Шан Сижуя со слезами злости на глазах.
Глава 4
Фань Лянь спугнул сверчка, и все было решили, что хорошей взбучки Шан Сижуя ему теперь не избежать. Фань Лянь даже отступил на шаг и с кривой улыбкой проговорил:
– А-а! Так вы тут сверчков ловите? Ну и ну, они теперь и за кулисами бегают… Что за дела такие! Братец Жуй, ты ни о чем не беспокойся, я пришлю тебе завтра сверчка получше!
Чэн Фэнтай не позволил ему улизнуть, а, ухватив за плечо, затащил в уборную.
– Заходи-заходи! Разве ты не хотел на меня взглянуть? Ну вот, любуйся сколько влезет!
Чэн Фэнтай уволок Фань Ляня за кулисы, чтобы тот помог ему переодеться и смыть грим. Шурин с зятем принялись смеяться и подтрунивать друг над другом.
Шан Сижуй как раз снимал грим перед зеркалом, мастер по волосам вытаскивал украшения из его прически, и он не мог шевельнуть шеей, на лице его застыла улыбка.
Чэн Фэнтай с легкостью смыл грим, а Шан Сижуй, взглянув на Фань Ляня в зеркало, приказал Сяо Лай:
– Завари для второго господина Фаня чаю, да возьми листья получше.
Сяо Лай, не смея поверить в услышанное, воззрилась на Шан Сижуя, а тот кивнул ей подбородком.
Фань Лянь с Чэн Фэнтаем так и болтали о пустяках без продыху, однако стоило Фань Ляню услышать про чай, как он мигом замолчал и принялся с нетерпением ждать, когда же Сяо Лай его заварит. Когда ему принесли чай, он не стал дожидаться, пока чашка с блюдечком окажутся на столе, а первым
