Однако Шан Сижуй был не из тех, кто придерживается законов и правил, грудь его тяжело вздымалась, однако разум прояснился; он подозвал управляющего Гу и отдал ему распоряжение:
– Сегодняшний спектакль отменяется, на сцену я сейчас не выйду. А зрителям верните по два юаня и попросите, чтобы пришли в другой день.
Хоть управляющий Гу и согласился на словах, взглядом он тайком испросил мнения Чэн Фэнтая. Он надеялся, что тот спасет положение, но как человек, не терпящий несправедливости, Чэн Фэнтай давно уже ожидал чего-то подобного и лишь кивнул управляющему Гу подбородком – тому пришлось удалиться.
Когда посторонние покинули гримерку, Шан Сижуй снял с себя порванный нижний халат да так и встал, обнаженный до пояса, подбоченившись. Сегодня на нем были украшения для головы и нежно-розовый грим, однако в сочетании с мощными мышцами и крепким телом это сделало из него колдунью с чужой головой из «Повестей о странном из кабинета Ляо», он навевал какой-то сверхъестественный ужас. Тяжело дыша, он огляделся. На самом деле Шан Сижуй вовсе не такой дурак, как им казалось. О том, что шисюны с шицзе подворовывают, Шан Сижуй прекрасно знал, его это просто не заботило. Если уж посторонним он великодушно давал в долг, что тут говорить о соучениках и сослуживцах! Но вот принимать его за дурака, да еще обозвать прилюдно – этого он допустить не мог, и у него была гордость! Шан Сижуй бросил наконец всего два слова:
– Проверить счета!
Лицо Чэн Фэнтая осветила радость.
Для коммерсантов и хозяев лавок сводить счета в начале и конце месяца – дело привычное, но вот в театральных труппах бухгалтерские книги не трогали веками, а при проверке обнаруживалось, что слой пыли на них скопился толще, чем сами книги. Созвали всех актеров, кто брал отпуск, у счетовода то ли от жары, то ли от страха со лба стекал пот. Нынешнего Шан Сижуя одурачить уже не выйдет – он обзавелся помощником. Чэн Фэнтай снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал повыше рукава и с сигаретой в зубах принялся сверять одну запись за другой. Хранилище труппы «Шуйюнь» тоже открыли, записи сверялись с вещами оттуда – и все равно ничего не сходилось, хоть три раза ты сверь и еще раз допроси всех. Шан Сижуй так и разгуливал за кулисами голый по пояс, язык у него был не очень-то подвешен, и когда что-то его раздражало, он не мог выпустить пар, ругнувшись от души. Вот почему глаза его сверкали гневом, лицо исказилось в ярости, он то и дело оглядывал всех. Жилы на руках вздулись, казалось, вот-вот они порвутся от напряжения, вид у него был такой, словно он прямо сейчас на кого-нибудь набросится – в общем, его грозный облик ужасал. Кто запинался и говорил несвязно, того он обходил со спины и бил под коленку, от удара те падали на пол, а он еще сверху и дощечкой их охаживал по спине. Человек что насекомое, рожденное страдать: пока не побьешь, ничего путного из него не выйдет. Хватало трех ударов, чтобы актер сознавался во всем. С древнейших времен и поныне театральные труппы оставались вне закона, там действовал самосуд. Шан Сижуй редко давал волю рукам, поскольку если уж он и брался за дело, то так просто никто от него не уходил, он и погубить мог.
Обернувшись к актерам, Дашэн тихонько проговорил:
– А я что говорил, такой уж наш хозяин вспыльчивый, рано или поздно, а сдержать себя не сможет!
Глядя на расхаживающего из стороны в сторону Шан Сижуя с голым торсом, Чэн Фэнтай почувствовал, что у него зарябило в глазах, и окликнул актера:
– Я почти закончил сверять счета, Шан-лаобань, смывайте-ка скорее грим и одевайтесь, нам есть о чем поговорить.
Не проронив ни слова, Шан Сижуй поспешно вытащил из прически украшения и мылом с ледяной водой стер грим. Он слишком долго ходил сегодня с краской да вдобавок ужасно разозлился – в итоге переборщил с умыванием, и лицо его раскраснелось, как будто обветрилось. Он переоделся в короткую рубашку и, гневно поблескивая глазами, встал за спиной у Чэн Фэнтая, скрестив руки на груди – точно какой-нибудь пьяный головорез, готовый затеять драку.
Чэн Фэнтай захлопнул приходно-расходную книгу и с легкой улыбкой сказал счетоводу:
– Эти книги смотреть бесполезно, даже в тех записях, что совпадают с вещами из хранилища, множество упущений. А расходы на повседневные нужды здесь и вовсе не указаны. Разве не вы, почтенный, здесь все решаете? Почтеннейший счетовод – мастер своего дела!
По природе своей Шан Сижуй был человеком невежественным, эдаким императором, чьи подданные запросто его обманывают. Прежде было так: что его шисюны и шицзе скажут, тому Шан Сижуй и верит, теперь же всем заправлял Чэн Фэнтай, что тот скажет, тому он и поверит. Он свел брови, готовый голыми руками растерзать старикана.
Набравшись мужества, счетовод указал пальцем на небо и топнул по земле:
– Всю жизнь я положил на бухгалтерию, разрази меня гром, если я утаил от хозяина хоть грош!
Чэн Фэнтай вскользь взглянул на шисюна и сказал:
– Хозяев у труппы «Шуйюнь» было немало, кого же вы, почтенный, признаете за своего?
Счетовод, не обращая внимания на Чэн Фэнтая, старательно увещевал Шан Сижуя:
– Шан-лаобань, это ж как так можно нагло врать, безо всяких доказательств! Я человек уже в возрасте, разве могу я стерпеть несправедливые обвинения! – Шан Сижуй не успел еще сесть, а счетовод уже опередил его, демонстративно усевшись с мрачным выражением на лице.
С точки зрения Чэн Фэнтая, раз уж они теперь знают, кто в труппе промышляет воровством, следует или вытребовать у них украденное, или вовсе прогнать прочь, зачем еще искать доказательства? Больше мечтайте, вам что тут, суд? Однако в финансах Шан Сижуй был человеком честным: ходу его мыслей недоставало изворотливости, он стремился завоевать расположение других, убедить их в своей правоте, восстановить справедливость, вот почему речь счетовода поставила его в тупик. Он беспомощно воззрился на Чэн Фэнтая, словно вместе с бухгалтером требовал от него доказательства хищений. Чэн Фэнтая это ужасно разозлило – никакой солидарности! Маски уже сорваны. Если не выгнать сегодня провинившихся шисюнов и шицзе из храма искусства, они и дальше продолжат вносить смуту в труппу, что приведет к еще большим проблемам. Воды «грушевого сада» мутные и глубокие, тут и без вины найдут кого наказать. Оставить их – все равно что оказаться между молотом и наковальней, растить волков на свою погибель.
Тут вперед шагнула Сяо Лай и,
