занимаемся? А! И правда мочимся! Не слишком-то проворно ты это делаешь!
Смущенный до ужаса молодой актер натянул штаны и бросился прочь. Дашэн спрыгнул с дверцы, отряхнул руки и случайно поймал озадаченный взгляд Чэн Фэнтая. Дашэн и сам понимал, что человеку со стороны происходящее могло показаться странным, а потому неловко улыбнулся.
Чэн Фэнтай поманил его:
– Братец обезьяна, подойди.
Дашэн засмеялся:
– Ой-ой, второй господин, ну вы что, зовите меня просто старина Сунь, все же я не фамилию Хоу[4] ношу!
Чэн Фэнтай протянул ему сигарету и дал прикурить, Дашэн сделал глубокую затяжку. Чэн Фэнтай сказал:
– Мне сразу не понравилась ваша привычка барабанить в двери уборной, как-нибудь поговорю об этом с вашим хозяином. Театральная труппа, а даже помочиться спокойно не дают, подгоняют вечно, будто мы на японской прядильной фабрике!
Дашэн воскликнул:
– Так это правило наш хозяин и установил, второй господин, вы просто не знаете, что за ним стоит.
Чэн Фэнтай показал всем видом, что желал бы услышать подробности, и Дашэн затрещал, точно радиоприемник, рассказ так и полился из его уст. Выяснилось, что хоть изначально мужские и женские уборные находились в разных местах, но Шан Сижуй и прочие актеры амплуа дань частенько разгуливали за кулисами в белоснежных нижних халатах, защищавших театральные костюмы от пота и обнажавших шею. Когда Шан Сижуй наряжался в сценический образ, от него сложно было отвести взор: белоснежная кожа, большие глаза, лицо точно тыквенная семечка. Кое-кто из молоденьких, неопытных еще шисюнов с шиди глядели на него во все глаза, с каждым днем подобное случалось все чаще.
– А как-то раз их за этим делом и застали, в общем, подслушали и донесли. Наш хозяин пришел в неописуемую ярость! – Дашэн цокнул, его по-прежнему охватывал ужас при одном воспоминании о том деле. – Хозяин ведь человек горячий! Тц! Это сейчас он, пообщавшись с уважаемыми людьми Бэйпина, отточил свой нрав, стал благовоспитаннее. Что же раньше творилось, ох, второй господин, вы наверняка подобного не видали!
Чэн Фэнтай подумал про себя: «Это я-то не видал?»
– Хозяин тогда выволок их наружу и, не глядя, кто шисюн, а кто шиди, задал им знатную взбучку, поколотил, точно псов, а закончив, стянул с них штаны!
Раскрыв в изумлении рот, Чэн Фэнтай выпустил струйку сигаретного дыма.
– Ну и дикость!
– С той поры мы в труппе «Шуйюнь» и установили следующее правило: до актрис нам дела нет, а вот за тем, как актеры справляют нужду, обязательно кто-нибудь да присматривает, чтобы те не отвлекались на всяческие непотребства. – Тут Дашэн заметил, что одна из дверей больно долго оставалась закрытой, подошел и пнул по ней что было мочи, не забывая браниться: – Как повыламываю сейчас все двери, вот тогда-то вы и возьметесь за ум! А ну выметайтесь!
Все происходящее показалось Чэн Фэнтаю до нелепости потешным, и он лишь покачал головой: уму непостижимо, что здесь творится! Он хотел было бросить пару шутливых фраз, выудить из Дашэна еще какую-нибудь причудливую историю о «грушевом саде», как в уборную ворвался Ян Баоли, крича в испуге:
– Второй господин! Второй господин, скорее за мной! Кто-то срезал жемчужины с костюма хозяина, ему выходить сейчас на сцену, а он остался без платья, требует крови!
Дашэн ужасно перепугался:
– Вот и наговорили! Второй господин, срочно бежим тушить пожар!
Ян Баоли чуть ли не толкал Чэн Фэнтая в спину всю дорогу, не успели они добежать до закулисья, как услышали рев Шан Сижуя, сотрясающий небеса. Тот кричал:
– Сегодня же все выкупишь! Или собирай свои пожитки и катись из труппы! За то, что хозяину труппы срываешь представление, ты заслуживаешь смерти!
Управляющий Гу, по лбу которого стекали капельки пота, подошел к ним быстрым шагом, от волнения у него перехватило дыхание.
– Что случилось? Что происходит! Все ждут спектакля! Да это же просто катастрофа!
Толкнув двери, Чэн Фэнтай вошел в гримерку. На полу валялся алый театральный костюм с напрочь срезанными жемчужными кисточками, а Шан Сижуй с шисюном стояли друг напротив друга, готовые ринуться в бой. Впрочем, видно, бой между ними уже состоялся: одежда и волосы в полном беспорядке, в уголке рта у шисюна виднелась кровь, а у Шан Сижуя разорвано платье. Сяо Лай всем телом прильнула к Шан Сижую, обхватив его крепко-крепко, так, что тот превратился в тыкву-горлянку, что вешают на пояс, не в силах шевельнуться. Шиди дал пощечину шисюну – как можно это стерпеть? Указывая на Шан Сижуя пальцем, тот стоял с высоко вскинутой головой, не забывая браниться:
– Шан Сань-эр! Я называл тебя хозяином, чтобы оставить тебе капельку достоинства. А ты небось и посчитал это за правду! В тот год, когда Цзян Мэнпин отдала тебе труппу, во что ты ее превратил? Разве «Шуйюнь» не развалилась до сих пор лишь благодаря нам?! Что, мне уже и свое забрать нельзя? Не дорос ты меня прогонять!
В тот год Шан Сижуй взял на себя управление труппой «Шуйюнь» исключительно из упрямства, и никто не осмелился бы сказать, что упрямство это было напрасным. Слова шисюна подлили масла в и так пылающее пламя. Шан Сижуй вдруг толкнул Сяо Лай на пол и стремглав бросился на шисюна. В пылу драки у шисюна из-за пазухи выпал горшочек для сверчков, в котором сидел непобедимый Железноголовый генерал. Позабыв о драке, шисюн бросился его поднимать, но рассвирепевший Шан Сижуй опередил его и пнул горшочек. От пинка у того слетела крышка, сверчок выпрыгнул и исчез из виду. Шисюн мучительно взвыл, да и у окружающих перехватило дыхание – необходимо понимать, что азартные игры[5] совершенно подчинили себе этого шисюна, а не то он не стал бы так рисковать и портить костюм Шан Сижуя.
Шисюн тихонько зарычал от боли, глаза его налились кровью.
– Ты, дурень, как у тебя наглости хватает! Да я в труппе «Шуйюнь» самый совестливый! Кто угодно крадет больше меня! Если хватит у тебя терпения, проверь всех одного за другим! Жене твоей надуло от другого, так ты и опомнился, не поздно ли?
От этих слов прочие шисюны и шицзе изменились в лице. Юань Лань тотчас поспешила отвлечь Шан Сижуя:
– Шисюн, а ну-ка успокойся и извинись перед хозяином! Что за чушь ты наговорил тут? Труппа «Шуйюнь» держится на том, кто делает ей кассу, ты разве не знаешь, сколько весит вывеска с именем Шан-лаобаня?
Никто не поддержал ее, все боялись, что вот-вот и их уличат в кражах. Шисюн твердо уяснил непреложный закон: всех не переловишь, а сломанную руку можно спрятать в рукаве.
