безропотно повиноваться его воле. Он грубо вторгся в нее и комната наполнилась тяжелым порывистым дыханием. Она судорожно обхватила руками его плечи… Каралось, так продолжалось целую вечность, пока он не вздрогнул всем телом и обессиленно упал ничком, уткнувшись лицом в ее мягкие бархатистые груди. А она, измученная, нежно трепала его по волосам.
— Какой ты хороший, Жан, — шептала она мягким и ласковым голосом. — Если тебе захочется снова, то давай перейдем на двуспальную кровать.
Он легко шлепнул ее по мягкому месту и улыбнулся:
— Решила меня доканать?
Она насмешливо посмотрела на него,
— Хочу отомстить тебе за все, что ты причинил мне за последние дни. — Но я не такой мстительный, как ты, — он отрывисто засмеялся. — Тем
более, что ко мне должны придти.
Он вскочил с дивана, надел трусы, набросил на плечи рубашку и натянул брюки.
— Может быть принцесса желает кофе в постель?
Ответа не последовало. Он обернулся. Она, свернувшись калачиком, прижималась щекой к подушке. Лицо ее озаряла улыбка. Она видела сон. Губы ее шевелились, словно произносили слова, полные неизъяснимой нежности. Жан колебался, не решаясь разбудить ее. Как он мог быть настолько слепым, чтобы не заметить, сколько пришлось ей вынести из-за его упрямства и мимолетного тщеславия? Ведь кроме него у нее больше нет никого, на кого можно положиться. Теперь он много бы дал, чтобы забрать свои слова обратно.
Минуты шли своей чередой.
Он обнял ее. Она заворочилась и открыла глаза.
— Прости, Зиночка, — пролепетал он. — Может быть начнем все сначала? Она потянулась, с надеждой посмотрела на него и мило улыбнулась: — Ладно уж…
29
Мидаса возвратили в подвал, прислонили спиной к стенке. Горилла нацепил на запястья наручники, накрутил вокруг пояса массивную цепь, свисающую с потолка. Теперь Мидас понимал, чего от него хотят, в подсознании медленно восстанавливались причины его пленения. Объяснять свое истинное происхождение потеряло всякий смысл: все равно никто не поверит, для них его откровения равносильны бреду сумасшедшего. В душе росла тревога: здесь явно и беззастенчиво хозяйничает сам Дьявол. Здесь правила игры варварские, а значит надо драться, чтобы выжить.
Все его тело налито свинцовой тяжестью, будто какая-то неведомая гранитная сила держала его в своих объятиях. Два ребра наверняка сломаны. Необходимо время, чтобы восстановиться. Он закрыл глаза и стал медленно погружаться в душезрение.
… Две свечи во мраке. Одна — его душа, другая — Рэма. Его дух, проникший в чужое тело, разгорается все ярче и ярче. Два язычка сливаются в единое пламя. Может ли такое быть? Ведь Мидас жив, а Рэм умер. Я победил его, но… я, раздваиваясь, читаю его мысли. Неужели я стал хозяином двойной памяти? Нет! Надо победить второе «я». Но если я уничтожу его, то уничтожу и себя… Вдруг игра воображения уносит в мятежное море грез, взору предстает Кассандра. Красота божественная — открытая, неподдельная, притягательная. С нимбом каштановых волос, с огромным горизонтным солнцем за спиной. Она улыбается, ее улыбка гонит прочь его боль…
Очнулся в холодном поту от сумбурного и мятежного видения, когда почувствовал, как кто-то сзади приближается к нему с раскаленным металлом. Его спина еще не успела ожить от первой порции Ожегов, а его снова хотят клеймить. Ощущает спиной жар, исходящий от железного прута. Собрав воедино всю свою волю, сосредоточился. Он прожил на Земле несколько месяцев, но как мучительно продолжать пребывание в этом порочном мире. Не боязнь телесной смерти терзала Мидаса, а боязнь задерживаться здесь. Муки ада не идут ни в какое сравнение с муками землян.
Первое прикосновение жгучего металла всколыхнуло душу — она готова покинуть свою бренную оболочку. Он хотел воспротивиться, но потерял сознание.
Очнулся от раздражающего ощущения жара в теле.
Снова мысли унесли его в болотное царство, туда, где родился как землянин, где вкусил смысл безмятежной свободы, где оставил Кассандру — самое очаровательное существо: прелестные изгибы ее царственной молочно-белой шеи, томные голубые глаза, блестящий румянец нежного лица. И прошептал: «Я вернусь к тебе наперекор превратностям судьбы, моя несравненная и желанная». И эта жгучая потребность вмиг сотворила чудо: все земные болезни — злость, ненависть, жестокость, алчность сковали душу и, окрепнув в рэмовом организме, неистово звали к решительным действиям. «Хватит с тебя! — теребил душу голос. — На земле нет власти Бога. Почему ты должен, стоя на коленях, терпеть надругательства?»
Он сидел в мрачном и замкнутом пространстве подвального помещения, готовый к битве. Внутренняя энергия неукротимым потоком бурлила и готова вот-вот выплеснуться наружу. Его глаза, способные конденсировать энергию мозга и передавать ее по лучу туда, куда направлен взгляд, блестнули голубым огнем. Нет, здесь отныне будет одно правосудие — Мидас! Он теперь знает, на кого направить сокрушительную энергию!
Уже через час самоврачевание принесло первые результаты — он смог подняться, сделать несколько шагов. В глубине его «я» по-прежнему не. прекращалась битва: Рэм старался взять верх над Мидасом. Первый — жаждал крови, второй — мира. И в один миг маска Мидаса слетела, остался распаленный жаждой мести Рэм. Теперь он оснащен страшным оружием. В мозгу всколыхнулось пламя ненависти, переметнулось на всю нервную систему, и уже ничто не могло остановить его. Лицо пылало от гнева. Внутренняя энергия неукротима. «Клянусь Гефестом, они заплатят мне за все! На брюхе в пыли будут ползать они передо мной! Скулить и молить о пощаде будут они! Я сокрушу их, не оставив камня на камне!»
Он кинул взгляд на цепи, на наручники, и они, звякнув, грохнулись на пол. Избавиться от оков было настоящим счастьем, но особой радости он не почувствовал. Мидас метнул луч на металлический замок, и дверь распахнулась. Путь к побегу открыт.
Мидас переступил порог подвальной комнаты и увидел своего палача — садиста по кличке Горилла.
— Эй, отпрыск дьявола! — вскипел он, и его глаза блеснули, как холодная сталь.
Обезумевший Горилла глянул на пленника, и фосфорический взгляд обжег его. Мидас схватил его за ворот рубахи:
— Ты, ублюдок! Грязный, вонючий ублюдок!
Смертельная доза радиации обожгла Гориллу, и тот, пронзительно вскрикнув, упал навзничь. Неуправляемые биотоки сметали с пути все, куда направлял взгляд разъяренный Мидас. Вокруг хлыстами заплясали алые языки пламени.
Он миновал последние ступени крутой лестницы и очутился на дворовой площадке, освещенной двумя прожекторами. Здесь уже царила смятенная суета. Навстречу бежали люди, толпа заполнила весь двор. Охваченные паникой, они метались с лицами, искаженными от безумного страха. Яркие, обжигающие лучи, будто стрелы, посыпались на них. Неожиданно слепящий зигзаг распорол небо, вслед за ним оглушительный раскат грома заставил всех содрогнуться.
Когда молния снова
