давно поблекшее сердце из розовых жвачек на стене.
— Ниса была внутри, но сумела выбраться. — Елисей поднимается сам, потирая ушибленную поясницу — то, что я ничего не сломала — исключительно его заслуга. — Что с Шестаковым?
Внутри здания что-то с грохотом рушится, волна жара достаёт до нас, и мы спешим отойти подальше, а Костя отвечает:
— Его ведут мои ребята.
К забору под аккомпанемент пронзительного визга сирен подъезжают две пожарных машины. Из-за нависших над городом туч стемнело рано и проблесковые маячки яркими полосами режут серое небо. Костя умчался на помощь оперативникам, собравшимся задерживать Тима, а мы с Князевым остались вдвоём — не отрывая взглядов смотрим на то, как мужчины в костюмах цвета хаки разматывают пожарные шланги, что-то кричат друг другу, суетятся, работают.
Но тушить ведь нечего. Музыкалка выгорела полностью. Огонь всё ещё бушует внутри, но здание всё равно уже не спасти. На наших глазах оно медленно превращается в чёрный скелет, объятый пламенем. И, словно этого было мало, суету и крики пожарных внезапно прерывает оглушительный грохот, а горящие руины рушатся, оседая на землю. В небо устремляется огромный столп пыли и серо-чёрного дыма. Дыхание застревает в лёгких, а внутри всё холодеет от этого зрелища. Вот сейчас мне становится по-настоящему страшно и плохо. По спине пробегает холодок. Наощупь найдя ладонь Князева, я сжимаю пальцы. Его невидящий взгляд устремлён на догорающие обломки. На лице не дрогнул ни мускул, но я знаю о чём он думает.
Жизнь — лучший учитель. Для тех, кто не понял с первого раза, она найдет способ объяснить ещё и ещё. И каждый новый раз оказывается доходчивей предыдущего. То, что Лис понял двадцать лет назад, я поняла только сейчас: мы с ним те самые половинки единого целого. Те, кому друг без друга не прожить. Те, которые могут любить друг друга так сильно, как никого другого уже не получится. И глядя как ломаются стены и перекрытия, сыпя искрами, пылью и дымом, я понимаю и то, что этот раз — последний.Я усвоила урок лишь тогда, когда уже ничего нельзя изменить.
Пожарным так даже проще. Когда рушиться больше нечему, они локализуют остатки пламени и черный дым над руинами сменяется белым паром. Им помогает посыпавшаяся с неба морось. Тучи сочли момент подходящим, чтобы наконец пролиться дождём. С таким конкурентом приходится быстро сматывать пожарные шланги обратно.
Но мы с Лисом остаёмся на месте, негласно собираясь чтить траур до самого конца. Музыкалка всё же погибла несколькими смертями сразу, хотя и без того была на последнем издыхании. Как Лжедмитрий, убитый, брошенный в грязь, после — на плаху, а потом сожженный и выстреленный из пушки в сторону Польши.
Мокнем под дождём, но это даже по-своему приятно, потому что вода холодит кожу, а наши пальцы всё ещё переплетены. Во рту горечь и привкус пепла. Скривившись, я отворачиваюсь и сплёвываю в траву. Вытираю рот испачканным в копоти рукавом. Вряд ли невеста Лиса может себе такое позволить. Сам Князев, наконец отрывает взгляд от музыкалки и с усталой усмешкой протягивает мне что-то на раскрытой ладони. В сумерках я не сразу понимаю, что это жвачка.Та самая жвачка. С ярко-розовым фантиком. Такая же, какую я дала ему когда-то. Сейчас всё наоборот.
—Всё будет хорошо, — тихо произносит он, усиливая и без того насыщенное дежавю.
Всё. После этих слов временная петля замкнулась. Мы ведь даже стоим сейчас там же, где и двадцать лет назад. Отличия есть, но мы — те же. С этого наша история началась и этим кончается. Сладость жвачки впервые кажется такой приторной. Я не сразу замечаю, как к прохладным дождевым каплям на щеках присоединяются горячие слёзы.
—У тебя будет. Ты же женишься завтра.
— В конце концов в своё время всё будет хорошо у нас обоих, — со вздохом произносит он и притягивает меня к своей груди.
У нас обоих.Отдельно. От этого слезы из глаз льются ещё сильнее, насквозь пропитывая испачканную рубашку Князева. Он больше не говорит ничего, только успокаивающе гладит по спине. Пожарные уезжают, а мы остаёмся. Кажется, я смогу так стоять рядом с Лисом очень долго. Дни, годы, десятилетия будут сменять друг друга, а мы останемся здесь молчаливыми статуями, застывшими в моменте.Вместе. Но Князев считает иначе:
— Поехали. Отвезу тебя домой.
Я всё ещё босиком. Туфли, сумочка с телефоном, банковскими картами и адвокатским удостоверением остались там, под завалами. Вряд ли хоть что-то можно вернуть. Но эта потеря меня почти не беспокоит на фоне другой, гораздо страшнее: Лис сейчас отвезёт меня домой и уедет к невесте. А завтра женится на ней. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. Но раз он не хочет оставаться здесь, у меня нет выбора.
И всё же до машины Князев несёт меня на руках. Ноги уже изрезаны травой и стеклом, но я таю от удовольствия, крепко обнимая его. Утыкаюсь носом в изгиб между шеей и плечом. Дышу глубоко и жадно, пока слёзы то останавливаются, то нескончаемым потоком льются снова.
Едва Елисей заводит машину, звонит Семёнов. И хотя звонит он Лису, я тоже слышу, что Тим задержан и скоро вернётся в изолятор. Теоретически — это победа, но она меня отчего-то совсем не радует. Князев тоже не выглядит счастливым. Он выглядит усталым и напряженным. Наверное, размышляет, что вместо вот этого всего должен был сейчас проводить время с невестой. Готовиться к свадьбе или показывать ей город. Стараюсь не думать, что влюблённые после долгой разлуки предпочитают проводить время за совсем другими занятиями — риск снова расплакаться слишком велик.
Дорога до дома проходит в тяжелом и густом молчании. Словно каждое слово на вес золота. Слишком много в голове противоречивых мыслей. Мы оба одновременно и напряжены до предела и до предела устали. Словно с обрушением музыкалки обрушилось что-то внутри каждого из нас. Что-то фундаментально важное. И теперь внутри странная, неправильная, но очень глубокая скорбь.
Так же молча, припарковав машину у подъезда, Князев на руках несёт меня домой, не позволив идти босиком. Дождь усиливается. В сумерках зажигаются фонари. Одежда, так и не успевшая высохнуть за время пути, окончательно промокает насквозь. Когда я стучусь к соседке, чтобы попросить запасной ключ, она с трудом меня узнаёт. И Арт, вместо того чтобы орать за длительное отсутствие молча обнюхивает мои испачканные босые ноги, пока мы с Князевым застываем в прихожей на расстоянии полушага.
Мы снова молчим, но мысленно я лихорадочно
