но не говорит что-то очень важное. Есть у людей такое, когда уже набирают воздуха в легкие, подаются вперёд, но тускнеют глаза и никаких звуков, кроме разочарованного выдоха, не произносится. В последний момент передумывают говорить. Но я не настаивал, хотя на заметку себе взял и постараюсь разузнать, что еще происходит вокруг такого, чего я не знаю.
— Пойми ты, староста, я не могу прокормить большое количество людей. Сколько их уже прогнали с иных мест? Две сотни, три? И это мужчины, старики и женщины? Девиц, небось, оставили для потехи? — спрашивал я.
— Люди нынче в лесу, может быть, одним богам… Богу… известно, как они там выживают, — сказал Крот и уже собирался уходить, даже какой-то норов проявляя.
— Сидеть! Ты высчитай всю снедь, сколько нужно каждому человеку в день на пропитание, считай на сто дней! Три десятка я могу прокормить, более из своих запасов не дам. Но людей отберешь мне сильных и нужных. Не веди сюда сирых, да убогих, — сказал я и увидел в глазах Крота благодарность.
Не для милосердия все это, а для того, чтобы по весне начать масштабное строительство и засеять все земли, которые только не под паром будут. Я планировал создать целый военно-тренировочный лагерь, где можно будет заниматься и силовыми тренировками и всем остальным комплексом.
А вообще, касательно ситуации, если убрать весь возможный гуманизм и человеколюбие, те тысяцкие и витязи нашего Братства, такие, как и я владетели земли, поступали вполне продуманно. В Ростове, Суздале полно пришлых людей, образованных, умеющих читать и писать, готовых после скитаний делать любую работу с максимальной самоотдачей. Вот их, как на базаре можно выбирать мясо, бояре и прибирают себе.
Сто двадцать человек из таких пришлых людей уже оседают на моих землях, для чего все никак не прекращается заготовка леса и строительство новой деревни в пяти верстах от местных сельчан. Сами пришлые, без существенной помощи, с пониманием дела строят себе дома, намного лучше, чем те, в которых живут местные. И это также говорит в пользу того, чтобы ориентироваться на пополнение людьми именно на беженцев.
Здесь и девки более ладные, так как многие еще не успели сильно схуднуть от тяжкой жизни, мужики чуть более рослые и сильные. И, как только стали распространяться слухи, что где-то между Суздалем и Ростовом, чуть южнее, появилось некое христианское Братство, сюда повалили люди.
Ну, а Глеб, Вышата, да и сам князь, выбирают себе холопов. Да, они холопят беженцев. И, пусть эта категория людей называется закупы, то есть те, кто является холопом до момента выплаты долга, всегда же можно сделать так, что человек будет должен долго, всю свою жизнь.
Но вот, что мне нравится, хоть и создает много вопросов — ко мне идут более охотно и считается, что простым неумехам тут делать нечего, а вот те, кто хоть какое ремесло знает, то я возьму. А вопросы какие создаются? А то, что я считаюсь очень добрым, всем таким христианином, готовым помочь иным. И уже то, что я не прогнал ни одну из семей своей деревни, говорит в пользу этих умозаключений. Я и добрый! Нонсес, но факт.
— Помоги им, тысяцкий, помоги этим людям! — с нажимом сказал Крот. — Это важно для всех.
— Или договаривай, или не проси за них вовсе! — сказал я, пристально посмотрев на старосту. — У тебя есть что-то, чего ты не рассказываешь.
— Нет ничего такого, — сказал Крот и отвел глаза. — Хорошо, мы будем голодать, но возьмем на постой себе пять десятков человек. Ты их не прогонишь?
— Нет, не прогоню, если они будут работать, как и все остальные, что именно им делать, я скажу, — сказал я и увидел разочарование на лице старосты.
— Мы из своих запасов кормить их станем, так почему же они тебе что-то должны? — спросил он.
— Все, кто на моей земле, мне должны. С тобой у меня ряд заключен, с ними — нет. И кто знает, может, ты татей приведешь на мои земли? — сомневался я, но, с другой стороны, уже не был категоричен в том, чтобы гнать местных.
— Тогда и бери людей. Они готовы охолопиться, стать только твоими, только корми. Голод — страшная сила, что из храброго и вольного делает слабого, — говорил Крот.
Я сильно задумался. На самом деле, у меня было такое неприятное чувство, будто я подбираю объедки. Да, о людях так нельзя говорить, но и чувства не обманешь. Вышата выкинул их, даже кажущийся справедливым Глеб, выгнал часть своих местных, а я стану подбирать их.
— Только пять десятков, те, кто что-то умеют, кто Христа принял, иные мне не нужны, — сказал я, как отрезал, и быстро вышел из дома старосты.
Воздух был уже относительно прохладным, но в будущем, в двадцать первом веке, в это время в середине октября, может уже быть намного холоднее. Здесь же градусов пятнадцать плюсом и мягкая приятная погода, лишь ветер чуточку пронизывал, завывая поверх подготовленных к посеву полей. Казалось, что перепады погоды случаются намного реже, чем в том, ином времени.
Прошли дожди — и самое то для грибов. Здесь их много. И я не особо понимал, почему так мало их сушат. Люди собирали только белые грибы, которые назывались «губами», еще рыжики и грузди. Все… А маслят рядом видимо-невидимо! А волнушек в лесу! Моховики, подберезовики и красноголовые подосиновики. Опята еще…
И все это можно таскать целыми возами, сушить под огнем и зимой с капустой, да с репой и грибами с голоду не помрешь, пусть и не будешь есть сытно. Так что погнал я женщин, детей и даже стариков в лес, а с ними телеги. Получился целый масштабный промысел, а после уже здесь в деревне происходил осмотр грибов самим Кротом. Вообще, я предполагал еще и измельчить сушеные грибы. Эту муку можно добавлять в любые блюда для сытности.
Я проходил мимо таких вот развешенных на веревках над кострами уже подсушенных грибов и этот аромат туманил разум. Проголодался. А дома должен быть борщ… из капусты, вместо картошки — репа, с добавлением щавеля, но борщ.
— Боярин! Боярин! — кричал парнишка, почти что и отрок, которого все звали Атур. — Там! Там! Иди!
Парень учил русский язык, как и все остальные в деревне, но изъясняться толком еще не научился. Так что я поспешил
