— Шакалы, — прошептали искусанные в кровь губы.
«Есть только один путь. Мы должны стать единым целым».
«Как это будет?» — Сет, наконец, нашёл способ справиться с болью. Следовать ей. Раскачиваться, словно на волнах, от пика к пику, от гребня к гребню. Словно боль была морем. Тёплым, горячим, обжигающим.
«Не знаю, — ответила Топь. — Я держу мальчишку… Мы вдвоём держим его».
«Что будет, если мы отпустим?»
«Не знаю. Может быть, он обретёт свою суть. А может, умрёт… Мы… изменили его».
Сет прикрыл глаза. Справиться с этой болью было не так-то просто.
«Мне страшно».
«Мне тоже».
Они помедлили ещё миг, пытаясь запомнить, кем они были, и боясь потерять это знание.
Рато замер.
Затих так внезапно, что воин решил — всё, конец. Конец мальчишке. Конец всему. Но над обмякшим тельцем, поглощая его, скрывая медленно с глаз, разливалось марево.
— Святой Отче, справедливый Бог Добра, Ты, Который никогда не ошибается, не лжёт, и не сомневается, и не боится смерти в мире бога чужого, слава Тебе! — выдохнул Марк слова, которые не повторял уже восемьсот лет.
Он стоял, вглядываясь, спеша различить суть мальчишки.
Девочка в короткой тунике. Ведьма, прекрасная, как никогда. Юродивый, неизменно остающийся собой. Старуха, придавленная собственной немощью, обессиленно откинувшаяся на расстеленном одеяле.
Силуэт горбуна клубился мраком. Но всё же оставался человеческим силуэтом. И ворон скакал по его горбу.
Рато полностью скрылся в расплывшемся мареве, и даже мечущейся крысы больше не было видно. Воин вглядывался, ожидая увидеть лик ребёнка… или зверя, но видел лишь размытый туман, размеренно колышущийся туман безо всяких очертаний. А потом светляки тихо опустились в траву.
— Что это было? — спросил горбун, запахивая плащ. Плечи его невольно поёжились. Он первый стронулся со своего места, спеша, впрочем, подальше отойти от распластанного на земле ребёнка.
— Не знаю, — Марк кинулся скорее к Рато. Приподнял его, перевернул на спину. Ладонь скользнула под рубаху, и крыса впилась зубами в пальцы. — Не знаю, — повторил он, поморщившись.
Сердце билось. Едва-едва, но билось. Малыш застонал, открыл глаза. Серо-голубой взгляд. Его глаза поменяли цвет, из синих став серо-голубыми.
— Всё хорошо, — прошептал Марк, гладя ребёнка по голове и понимая, всё очень и очень плохо, гадая, кого же он принял в круг только что?
— Да, — медленно кивнул Рато.
Когда Сет вдруг упал на неё, Аврора закричала.
Под тяжестью безвольного тела вывернуло из суставов руки.
— Сет! — кричала она, — Се-е-ет!
Он закручивался вокруг неё, увлекая вниз и вбок, — прямиком в пропасть. В шаге от края она застонала натужно и опрокинула его назад, на себя, не пытаясь удержать больше.
Он упал, придавив. Она лежала не в силах пошевелиться, сквозь зубы цедила воздух, который выбило почти из лёгких при ударе о землю. Камень оцарапал щёку, и царапина жгла. Жгли свезённые локти, а спина горела.
Наконец она чуть столкнула его, переместив с груди на живот. Села, убрала с его лица рассыпавшиеся волосы. Длинные, светлые, как белое золото, — они так нравились ей. Принялась гладить высокий лоб, впалые щёки, тонкие губы. Нос горбинкой, казалось, заострился ещё больше — стал совсем похож на клюв хищной птицы.
— Всё хорошо, — шептала она, — всё хорошо.
— Да, — ответил Сет, открывая глаза. Серо-голубые глаза в мелкой сетке лопнувших сосудов.
Пьяный тряс решётку ограды.
По крайней мере, так это выглядело со стороны. Младший капрал королевской гвардии оглянулся, в последний раз проверяя своих людей. Людей у него теперь было много. Его собственные солдаты уже давно вошли в дом — их целью были клирик и страт.
— Отпирай! Отпира-а-ай! — вполне правдоподобно орал малый у ворот. Порывался лезть наверх, но оскальзывался, падая почти на мостовую.
— Пшёл вон! — крикнул появившийся в дверном проёме чёрный.
— Ну открой, ну я прошу тя. — Оборванец окончательно сполз по прутьям вниз и икал теперь, упёршись в них лбом. — Ой! Зараза… — Он икнул так сильно, что голова его проскользнула меж прутьев, застряв там. — Пусти! Пу-у-усти! — орал он, встав на карачки и пятясь назад.
Монах скрылся, а через минуту вышли двое. Приблизились, воротя носы от тяжкого перегарного духа.
— Ну, давай уже, — начал один, проталкивая голову меж прутьев.
— А-а-а! — закричал пьяный. — Больно! Пусти! Убивают, суки! Белгрские монахи убивают честного горожанина-а-а!
— Погоди, дай я ему голову подержу, — сказал тот, что до сих пор безучастно стоял рядом.
Монах перестал толкать. Второй отпер ворота и принялся тихо открывать створу. Пьяный резво попятился назад, причитая «ай-ай-ай!».
— Давай! — монах вышел за калитку, и вдвоём они принялись пропихивать голову сквозь прутья.
— А-а-а-а-а-а! — заорал пьяный с новой силой.
— Что у вас там? — снова закричали от парадного входа.
— Вот, — ответил первый, разводя руками.
— Вы с ума сошли? Прирежьте его! Сейчас сюда полгорода сбежится, так он орёт, — говоривший шагнул в дверь.
— Нет! Нет, добрый господин! Не надо! Вытащите меня! Вытащите меня, пожалуйста, добрые господа. Я не буду кричать. — Стоя на коленях, с головой, застрявшей меж прутьями решётки, он хватал за руки присевшего перед ним чёрного.
Человек в дверях заколебался. А потом повернулся, сделав знак кому-то внутри, и пошёл к воротам. Ещё двое вышли за ним.
Младший капрал королевской гвардии улыбнулся, обернулся к своре оборванцев, притаившихся за его спиной, и показал им большой палец.
— Давай сюда. — Они стали по обе стороны от ворот. — Крикнешь, пеняй на себя….Ну!
— Уши, уши, уши, уши, — запричитал пьяный совсем тихонечко, и уже в следующий момент голова его оказалась на свободе.
— Гаспадин хароший! — зарыдал он дурным голосом, и руки поднялись, вцепившись в рясу. — Гаспадин хароший! — приподнимаясь с колен, он вытер нос о рукав, руки скользнули ещё выше.
— Ну-ну! Вали отсюда! — монах уворачивался от пьяных поцелуев.
— Ну гаспадин хароший! — крикнул оборванец в последний раз и, выпрямившись вдруг, чуть сдвинул назад, а потом резко дёрнул на себя впившиеся в ворот монашеского одеяния руки.
Жёсткая ткань ударила по шее не хуже дубины. Застонав, человек повалился под ноги. Второй удар — коленом в голову, и оборванец перескочил через раскинувшееся на мостовой тело, блеснул в руках нож. Монахи распались полукольцом, прижимая к решётке, — от дома бежала уже подмога — безоружные, опасались ножа, но и не отступали. Кто-то вынул из-под рясы верёвку, натянул перед собой, явно собираясь использовать как оружие в предстоящей драке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
