– О Боже! Только не пугайте лошадей! Сэм, только не пугайте лошадей!
– Я и так изо всех сил стараюсь их не пугать! – Он и в самом деле перестал пользоваться гудком и даже снизил скорость. Но все упиралось в то, что к Мидлетонам надо было попасть как можно скорее.
«Значит, Карсвелл считает меня сумасшедшим», – рассуждал Сэм. Но ведь они могут спасти человеческую жизнь. И в любой день и в любой год это само по себе очень важно. А сейчас (и он прекрасно это понимал) создалась возможность показать, что человечество вовсе не пассивная жертва, ожидающая покорно, пока Угрюмый Жнец не заявится к нему, чтобы срезать под корень. Оно может строить больницы, учить врачей, создавать машины, а иногда, с Божьей помощью, может дать Смерти по морде и выгнать ее с поджатым хвостом.
– Берегись гусей!
Услышав предупреждение Зиты, Сэм тормознул. Прямо перед машиной маршировала дюжина толстых гусей, которых гнали на рынок.
– Далеко ли до дома Мидлетонов?
– Миля. Даже чуть меньше.
– Проклятые гуси! – Сэм дал гудок. Гуси загоготали. Он осторожно послал машину вперед, лавируя между крупными птицами.
Сидевшая рядом с ним Зита вынула из кейса книгу в бумажной обложке и начала лихорадочно ее листать. Пальцы Зиты заметно подрагивали.
Вероятно, это один из учебников Дот, оставшихся с тех пор, как она была медицинской сестрой.
– Что там сказано о дифтерии?
Она прочла вслух:
– Опасная бактериальная инфекция, поражающая нос, горло, легкие. Смерть происходит от развития в горле пленок, которые душат ребенка. Здесь еще сказано, что ребенок может быть излечен пенициллином.
– Да благословит Бог сэра Александра Флеминга![23]
– Беда в том, что не указана дозировка.
– Значит, мы не знаем, сколько пенициллина надо ввести малышу?
– Не знаем.
– А пенициллин не вызывает эффекта привыкания? Ведь это не наркотик?
– Понятия не имею!
Сэм поглядел на Томаса в зеркальце. Тот внимательно прислушивался к разговору, явно понимая не все, но суть дела все же ухватил.
– Вы думаете, что сможете вылечить ребенка Мидлетонов?
– Мы хотим попытаться, Томас. Мы хотим попытаться.
Томас кивнул, но выражение его лица осталось прежним – очень встревоженным.
– Тогда надо торопиться. Раз меня призвали, у него времени осталось мало.
– Вы правы. – При въезде в город Сэм увеличил скорость. Всю свою нервную энергию он без остатка вкладывал в то, чтобы провести большую машину сквозь узкие улочки, ничего не разбив, ничего не повредив. И, несмотря на это, Сэм успевал заметить, что здания в городе теперь ниже, повсюду небольшие коттеджи, похожие на детские игрушки, которые чья-то огромная ладонь собрала и небрежно расшвыряла по всему центру.
Копоть из труб проложила грязную полосу через чистое голубое небо.
Сэм заметил, что Зита приглядывается к туалетам горожан. Женщины в длинных юбках мелко семенили по улицам, таща удивительно большие сумки для покупок. Каждый мужчина носил шляпу, но фасоны были разные. У рабочего люда были коричневые мягкие шляпы, тогда как люди образованные предпочитали цилиндры – высокие, блестящие, черные. Они почему-то напомнили Сэму о лакрице. Цилиндры дополнялись длинными сюртуками с фалдами. Из-под них выглядывали белоснежные манжеты и воротнички. Накрахмаленные и ослепительно белые. Это были щеголи – сомневаться в том не приходилось.
И все куда-то спешили. Так что разговоры о будто бы спокойном, неторопливом, медлительном образе жизни девятнадцатого века были своего рода мифом. Городской центр шумел и кипел точно так же, как кипит современная деловая улица в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, в Риме, да и в любом другом городе. Больше всего это походило на муравейник, развороченный палкой.
Но спешили горожане только до тех пор, пока им на глаза не попадался автомобиль. Сэм видел, как они застывали на месте с открытыми ртами и не могли оторвать глаз от того, что им казалось чудовищем, с ревом пробирающимся по улицам их маленького тихого торгового городка.
Сэму пришлось сбросить скорость до двадцати миль, чтобы не подавить людей, которые выходили на дорогу, желая рассмотреть машину получше.
Сэму хотелось заорать им, чтобы они убрали свои толстые окорока с его дороги. Образ маленького мальчика, захлебывающегося в собственной мокроте, внезапно возник в его мозгу так ярко и жестко, как будто его выжгло там раскаленным железом. Ему казалось, что он слышит свист воздуха, который не может пробиться в горло, забитое дифтеритными пленками.
– Шевелитесь, да шевелитесь же! – бормотал Сэм. Глаза заливал пот. Рядом с ним сидела Зита, держа в руке открытую книгу, а в другой сжимая драгоценный пенициллин.
– Господи, – шептала она. – Это или вылечит, или убьет его.
– Сэм, поворачивайте влево. Да, сюда. Вон там – рядом с купером.
– С купером? Ax, с бочаром?
Сэм свернул на боковую улицу. Она была ужасно узкая. Если с другой стороны покажется лошадь, произойдет нечто невообразимое.
– Далеко ли еще? – спросил Сэм.
– Еще ярдов сто. Первый дом в ряду коттеджей из красного кирпича. Заметите са... Этот, Сэм, этот! С красной дверью!
Сэм резко тормознул. Машина пошла юзом на булыжной мостовой. Задний конец ее занесло, когда шины потеряли контакт с камнем.
– О'кей, Томас, – произнес Сэм, снимая ремень безопасности. – Показывайте дорогу, мы идем за вами.
Вокруг дома уже собралась толпа. Сэм сообразил, что в этом веке центром жизни человека был его дом. Дети рождались в спальнях родителей. Умирали они тоже в своих домах. Потребуется еще лет восемьдесят, прежде чем рождаться и умирать в больницах станет обычным делом.
Сначала Сэм посмотрел на толпу мужчин, женщин и детей, которая стояла у дверей, даже с некоторым гневом. Он подумал, что перед ним какая-то форма дикого любопытства. Только затем он увидел выражение их лиц.
Когда надежда на помощь медицины умирала, друзья и соседи собирались на скорбную и торжественную вахту. Они давали моральную поддержку мужчине и женщине, которые находились там – в глубине дома, – где их ребенок медленно погружался в предсмертную кому.
Толпа молча раздвинулась, когда викарий подошел к парадному крыльцу.
Сэм не сомневался, что и он, и Зита привлекают к себе удивленные взоры, но его интересовало только одно: что делать дальше.
Внутри дом был тих, печален и странно прохладен, несмотря на жаркий летний день. Все шторы опущены.
Сэм не видел лица Томаса, не слышал, что тот говорит, но уже через несколько минут они поднимались по внутренней лестнице, предводительствуемые пожилой женщиной лет пятидесяти, в длинных шуршащих юбках.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
