Уже через несколько секунд Зита и Сэм оказались на улице в лучах яркого полуденного солнца.
Сэм чувствовал себя так, как если бы его сначала долго жевали, а потом выплюнули – и все это за какие-нибудь несколько минут.
Да, его лучший выстрел пропал зря.
Что-то ты сегодня проморгал, старина. Совсем ослаб, видно, а?
Он проследовал за Зитой к машине. Машина была вся в белых пятнах пыли от последней поездки. Несколько человек рассматривали ее с глубоким изумлением. Какой-то мальчишка взгромоздился на капот и заглядывал внутрь сквозь ветровое стекло. Старик тыкал тростью в резиновые покрышки.
Зита прислонилась к стене, прижимая к груди кейс. Выглядела она измученной.
– Я провалил дело, – сказал тихо Сэм. – Я провалил великолепное дело.
– Мы сделали все, что было в наших силах. Но воля родителей священна. – Она пожала плечами, видно, что-то в ее поведении ей самой не очень нравилось. – У меня не хватило смелости.
Со стороны центра города донесся звон церковных часов. Два удара. Сэм поглядел вдоль улицы, где взад и вперед ходили прохожие. Сэм удивился, заметив, что многие из них хромают. Много было и людей с такими кривыми ногами, что они выгибались, как тонкие бамбуковые прутики. Сэма и Зиту поразила девочка лет пятнадцати, одетая непривычно пестро для этого времени. У девочки было такое сильное косоглазие, что один глаз смотрел прямо на левую сторону носа.
Косоглазие, кривые ноги, рахит. Те виды заболеваний, которые полностью изжиты человечеством после Второй мировой войны применением витаминных добавок и косметической хирургией. Теперь же Сэм видел, что почти каждый пятый прохожий носил на себе отпечаток какого-либо заболевания или был заметно деформирован. Это был век, когда искривление костей или бельмо на глазу просто не излечивались. Так и приходилось всю жизнь ходить косоглазым или хромым. Сэм заметил двух женщин с розовой сморщенной кожей на шее и лице – бесспорно, следствие ожогов, полученных от того, что их ночные рубашки когда-то вспыхнули от пламени лампы или свечи. Разве не читал Сэм где-то, что в девятнадцатом веке от ожогов умирало больше детей, чем суммарно от других заболеваний?
Несмотря на вирусы, террористов и растущую скорость автомобилей, 1999 год показался ему сейчас не таким уж противным местом для обитания.
– Что ж, – сказал наконец Сэм. – Придется вернуться к нашей дороге в будущее, что проходит через амфитеатр.
– Почему бы и нет, – вздохнула Зита. – Лично я собираюсь встать на колени перед Карсвеллом и униженно молить его о стаканчике бренди.
– И в самом деле, почему бы и нет? – Сэм двинулся к машине, чувствуя себя грязным, несчастным и разбитым, короче говоря, человеком, которому, кроме горячей ванны, ничего не надо.
А ее ты получишь только во сне, Сэм, старина.
Он старался не смотреть на завешенные окна, за которыми умирал ребенок. Стыд и вина терзали душу Сэма, и это ощущение было ему не слишком по душе. Да уж... Не то слово!
Сэм сунул руку в карман, чтобы вынуть выносной пульт управления автоматикой и открыть машину. И в этот момент кто-то дотронулся до его руки.
Он обернулся и увидел женщину лет двадцати пяти. Она смотрела на него серьезными глазами, которые показались ему не только больными, но выглядели так, будто в них несколько дней втирали песок.
Потребовалось лишь мгновение, чтобы понять – перед ним мать умирающего ребенка. Она казалась эмоционально опустошенной, да и голос ее походил на хриплый шепот. И все же она была спокойна.
– Сэр... сэр... – Она не сводила с его лица своих огромных глаз. – Вы ведь не сделаете ему больно? Вы обещаете мне?
Он взглянул на Зиту.
– Это только инъекция, – мягко сказала та. – Но если мы хотим чего-то добиться, следует действовать быстрее.
Мать мальчика кивнула и пошла к дому. За ней двинулись и они.
Сэм шепотом спросил Зиту:
– Ты как, о'кей?
– Я никогда не делала инъекций. Я не знаю, сколько пенициллина надо ему дать. Я никогда в жизни так не боялась. – Она улыбнулась. Еле заметно. – Но я постараюсь сделать как надо.
Они вернулись в дом и поднялись по лестнице, опять прошли через темную лестничную площадку, где пылинки плясали в тоненьких лучах солнца точно серебряные звездочки. Снова у Сэма пересохло в горле. Судьба ребенка была сейчас в руках Зиты. А может быть... Господа Бога?
Глава 37
1
Светловолосая Николь Вагнер, которая еще недавно готовила себя к карьере в области юриспруденции, сидела на берегу ручья, наблюдая за людьми, завтракавшими сухими корками хлеба.
Она чужак в чужой стране. Мышиные ушки чуть-чуть подрагивали на ее плече, слегка щекоча кожу.
Странное ощущение, но она знала – к нему надо привыкать.
Нельзя и помыслить, чтобы вырезать голову мыши или все ее тельце, наверняка погребенное целиком в теле Николь. Теперь клетки мышки уже слились с ее клетками, и много кубических дюймов тела Николь таковы, что отличить, где начинается мышь, а где кончается Николь, – невозможно.
– Ты, наверное, хочешь пить? – Уильям протянул ей кружку, на которой был изображен бородатый человек. Надпись на кружке гласила: "Эдуард VII[24]. Боже, храни короля". Это была одна из многочисленных чашек, горшков и тарелок, которые эти люди добыли и хранили в течение многих исторических периодов. В этом Николь не сомневалась, видя, как люди, сидящие рядом, пьют из римских чаш, кубков викингов, викторианских чашечек и картонных стаканчиков Макдональдса, снабженных крышечками и соломинками для питья.
Николь поблагодарила и выпила. Это было пиво, похуже того, что она пила обычно, но все же довольно вкусное, с ореховым привкусом и совсем без пены.
– Спасибо, – сказала она со слабой улыбкой. – Именно этого мне и не хватало.
– Ох, если бы все наши проблемы можно было бы решить с помощью нескольких кружек эля!
– А я знаю, что еще можно было бы решить таким же способом! – раздался грубоватый голос из живота Уильяма. – Слушай, Уильям, а не можешь ли ты достать мне чарку-другую настоящего сухого лондонского джина? Я бы с наслаждением вознесся на небеса пьяниц, чего давно уже не делал.
Уильям покачал головой:
– К моему великому сожалению, ответ будет отрицательный.
– Как будто я и без тебя этого не знал, – простонал Булвит. – Ты мне еще скажи, что мы куда-нибудь отсюда намыливаемся. А ну давай выкладывай.
– Полно тебе, Булвит. Ведь это будут мои ноги, что потащат твою болтливую башку.
В удивленном молчании Николь прислушивалась к разговору между Уильямом и лицом, выпиравшим из его живота. Это было похоже на разговор двух братьев – смесь серьезных аргументов и подначек. При этом и в том, и в другом чувствовалась глубокая сердечная привязанность.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
