собственную реку, начинались малюсенькими ручейками.
Тени короткого зимнего дня уже надвигались на них, а им было ещё порядочно идти. Шагая наугад через пашню, они услышали овец и направились туда, и вот, прямо за овечьим загоном, они обнаружили утоптанную тропу, идти по которой становилось совсем легко, а к тому же направление дороги как раз отвечало тому тоненькому голоску, который живёт в каждом звере и который всегда безошибочно может сказать: «Да, совершенно верно, дорога ведёт к дому».
– Похоже, что мы идём в деревню, – сказал Крот с некоторым сомнением, замедляя шаги, потому что тропа постепенно превратилась в дорожку, а дорожка – в улицу, которая сейчас и собиралась поручить их заботам хорошо вымощенной щебнем дороги.
Звери не очень-то любят деревни, и их собственные тропы, по которым идёт оживлённое движение, прокладываются независимо от деревенских дорог, несмотря на то что в деревне есть церковь, почта и пивная.
– Да ничего, – сказал дядюшка Рэт, – в это время года мужчины, женщины, дети, собаки, кошки – вообще все надежно сидят дома, возле печек. Мы быстренько проскользнём без всяких неприятностей и даже можем взглянуть на них через окошки и посмотреть, что они делают, если хочешь.
Ранние декабрьские сумерки совершенно завладели маленькой деревушкой, когда они подходили к ней на мягких лапах по только что выпавшему, тонкому, как зубной порошок, снежку. Почти ничего не было видно, кроме тёмных, оранжево-красных квадратов по обеим сторонам улочки, откуда свет от камина или от лампы переливался через оконные переплёты в темноту лежащего снаружи мира. Большинство низких решётчатых окошек не были стыдливо прикрыты гардинами, и для заглядывающих с улицы все обитатели домиков, собравшиеся вокруг обеденного стола, занятые рукоделием или со смехом беседующие и жестикулирующие, обладали той прелестной грацией, которую даже самый опытный актёр не смог бы уловить и передать, – той естественной грацией, которая сопутствует полному неведению, что за тобой наблюдают.
У обоих зрителей, переходивших от «театра» к «театру», бывших довольно далеко от собственного дома, в глазах появлялась печаль, когда они видели, как кто-то гладит кошку или берёт на руки уснувшего малютку и переносит его на постель, или как уставший человек потягивается и выколачивает трубку о тлеющее в камине полено.
Но ощущение дома и уюта особенно чётко исходило от одного завешенного тюлем, обращённого к ночи лицом окна: так отделён был стенами и занавесками этот тёплый, уютный мир от внешнего мира Природы, что, казалось, он совершенно о нём позабыл.
Близко к белому тюлю висела птичья клетка, силуэт её ярко вырисовывался на фоне штор, каждая проволочка, каждая жёрдочка были ясны и узнаваемы, всё, вплоть до зёрнышек и наполовину склёванного вчерашнего кусочка сахара. На средней жёрдочке помещалась и сама нахохлившаяся птица, голова надёжно зарыта в пёрышки; она была так близко, что им представлялось, захоти они и хорошенечко постарайся, они смогут её погладить. Даже кончики её хохолка, точно нарисованные карандашом, были видны на их экране.
И пока они смотрели, маленькое существо забеспокоилось, проснулось, встряхнуло пёрышки и подняло головку. Они разглядели даже щёлочку в клюве, когда птица с недовольным видом зевнула, огляделась и снова спрятала голову в пёрышках на спине, они увидели, как взъерошившиеся было пёрышки вернулись на своё место и затихли. Потом порыв холодного ветра схватил их за загривок, мокрый снег, попавший за воротник, больно ужалил и точно разбудил ото сна, и они сразу же осознали, что ноги у них замёрзли и устали, что их собственный дом – на утомительном расстоянии отсюда.
Дома внезапно кончились, и сразу же с обеих сторон дороги сквозь темноту пробился к ним дружелюбный запах полей, и они взбодрились, приготовившись к последнему длинному переходу домой. А такой переход, как мы знаем, рано или поздно кончается, и кончается он щелчком замка, растопленным камином и встречей со знакомыми вещами, которые приветствуют нас как давно отсутствовавших путешественников, вернувшихся из-за дальних морей. Они шагали споро и молча, каждый занятый своими собственными мыслями. Мысли Крота в значительной степени вращались вокруг ужина, потому что было темно и местность была, как ему казалось, незнакомой, и он послушно шёл позади своего друга, целиком полагаясь на него.
Дядюшка Рэт шагал, как обычно, немного впереди, подняв плечи и устремив пристальный взгляд на ровную серую дорогу прямо перед собой, так что он и не глядел на бедного Крота и упустил тот момент, когда Крота вдруг настиг неясный призыв и пронзил его, как электрическим током. С людьми дело обстоит иначе, мы давно утратили тонкость наших физических ощущений, и у нас даже и слов таких нет, чтобы обозначить взаимное общение зверя с окружающими его существами и предметами. В нашей речи, например, есть только слово «запах» для обозначения огромного диапазона тончайших сигналов, которые день и ночь нашёптывают носу зверя, призывая, предупреждая, побуждая к действию, предостерегая и останавливая. Это был один из таких таинственных волшебных призывов из ниоткуда, который в темноте настиг Крота, пронизал его насквозь каким-то знакомым чувством, хотя пока он не мог отчётливо вспомнить каким. Он остановился как вкопанный, а нос его изо всех сил старался нащупать и ухватить тоненькую ниточку, этот телеграфный проводок, который донёс так сильно его взволновавший зов. Мгновение – и он его снова поймал, и на этот раз воспоминания обрушились на него потоком.
Дом! Вот что обозначали эти мягкие прикосновения маленьких невидимых рук. Чьи-то ласковые призывы, как лёгкое дуновение, влекли, притягивали и манили всё в одном и том же направлении. Ну да, он где-то тут, совсем близко от него в эту минуту, его старый дом, который он так торопливо оставил, никогда к нему больше не возвращался с того дня, когда впервые он обнаружил реку! И вот теперь дом высылал своих разведчиков и посыльных, чтобы они его захватили и привели назад. С момента своего исчезновения в то ясное весеннее утро он о нём почти ни разу не вспомнил, погружённый в свою новую жизнь со всеми её радостями и сюрпризами, новыми и захватывающими приключениями. И вот теперь, когда на него нахлынули воспоминания о былом, собственный его дом вставал в темноте перед его мысленным взором удивительно ясно! Старенький, конечно, и небольшой, и неважно обставленный, но его, его дом, который он сам для себя построил и куда бывал счастлив вернуться после дневных трудов. И дом тоже, очевидно, бывал с ним счастлив, и теперь тосковал по нему, и хотел, чтобы он вернулся, и сообщал ему об этом, касаясь его носа. Он печалился и
