Читаем без скачивания Бездна (Миф о Юрии Андропове) - Игорь Минутко

(Из интервью журналу «Шпигель» бывшего майора КГБ Станислава Левченко, ставшего невозвращенцем в 1979 году: «Андропов очень скрытный человек. Он не стремится к тому, чтобы о нем вообще было что-либо известно, предпочитая оставаться непроницаемым. Даже в своей работе,— хотя всеми операциями руководит лично он, все, что происходит в КГБ, делается только с его ведома и под его руководством, он часто предпочитает оставаться в тени, предоставляя техническую сторону дел своим помощникам».)

Переговоры в Чиерне-над-Тиссой не дали положительных результатов: перевесили «факты», предоставленные ведомством Юрия Андропова о «контрреволюции» в Чехословакии, помноженные на имперские амбиции кремлевских вождей. Андропов победил. Но это была нелегкая победа. При голосовании на Политбюро — «вводить — не вводить» — голоса распределились так: семь — «за», пять «против». Согласитесь: дальнейшая карьера нашего триумфатора висела на волоске — еще бы один голос «против» — и все бы могло измениться: шесть на шесть… Но и это истина: у истории нет сослагательного наклонения.

Наступила ночь с двадцатого на двадцать первое августа 1968 года. Свершилось! И обратного хода не будет. Мой сумрачный герой может торжествовать: он действительно победил.

Не важно, что потом события в исторической трагедии развивались не совсем так, как в написанной пьесе. Например, не удалось арестовать правительство завоеванной страны, посадить на скамью подсудимых и устроить показательный судебный процесс (учиться, учиться у Иосифа Виссарионовича!), Александру Дубчеку — уготовить судьбу Имре Надя: под давлением многих обстоятельств советское руководство и лично товарищ Брежнев (которые теперь действовали — куда деваться? — почти под диктовку Председателя КГБ) вынуждены были «политических преступников», привезенных в Москву, превратить в «участников переговоров». Лишь один из высоких пленников, председатель Народного фронта Чехословакии Франтишек Клигель отказался принимать участие в этом недостойном спектакле. (Свидетельство члена арестованного чехословацкого правительства Зденека Млынаржа: «…И Франтишек был прав. Как подтвердило будущее, его поведение гораздо точнее отвечало ситуации, чем наше: нас ведь действительно шантажировали, но мы тешили себя иллюзией, будто мы все еще политики, с которыми ведут переговоры политики другой страны».)

Тем не менее и на этот раз дело было сделано. И если Венгрию Андропов превратил в безмолвное кладбище, то Чехословакия после его «плодотворной деятельности» снова была загнана в барак социалистического лагеря, с теми порядками, которые были милы кремлевским сидельцам.

…Но чехословацкий барак остался бурлящим и непокорным.

Я, автор этого повествования, через год, весной шестьдесят девятого, попал в Чехословакию с туристической группой из Тулы, в которой в ту пору жил и работал. Я оказался в клокочущей, бурлящей митингами Праге, увидел на улицах и площадях лица людей, полные страсти и вдохновения,— не сдадимся! Будем бороться! Я не раз в разных обстоятельствах испытал на себе ненависть и презрение к нам, русским. На отеле, в котором мы жили, недалеко от Вацлавской площади, каждую ночь появлялась огромная надпись: «Русские, мы вас любили!» Днем ее стирали, наутро она была на месте: «Русские! Мы вас любили!…» Высшего национального позора я не испытывал никогда.

Мы оказались опять в Праге, совершив поездку по стране, когда со всех постов снимали Дубчека. С утра была какая-то загородная экскурсия, мы возвращались в столицу непокоренной Чехословакии во второй половине дня. На перекрестках шоссейных дорог — советские и чехословацкие танки. Нас обгоняют крытые машины, в них наши солдаты — растерянные, хмурые лица. В Праге, на улицах и площадях,— возбужденные, кипящие толпы людей, полицейские машины, отряды солдат, и советских и чехословацких. В номере отеля включаю телевизор — выступает Александр Дубчек, он что-то страстно говорит соотечественникам, слезы стоят у него в глазах. Невозможно смотреть, невыносимо. Какой наш позор, какое горе…

Я выхожу на улицу. Напротив отеля в окне дома на третьем или четвертом этаже выставили телевизор, и звук многократно усилен какой-то техникой: голос Александра Дубчека звучит громко, резко.

Перед домом собирается толпа, людей все больше и больше. Кто-то поднимает над головой большой портрет руководителя чехословацких коммунистов.

— Дуб-чек! Дуб-чек! — скандирует толпа,— Дуб-чек! — катится над улицей, которая уже заполнена народом.

Он говорит, я слышу в его речи слово «русские» — и вдруг все, кто стоит рядом со мной, разом поворачиваются к отелю, в котором мы живем (в нем традиционно останавливаются туристы из Советского Союза).

— Рус-ские, до-мой! — скандирует толпа, и громкое грозное эхо катится над ней.— Рус-ски-е! До-мой!…

Над головами еще портреты тех лидеров страны, которых ведомство Андропова объявило контрреволюционерами и врагами социализма. Плакаты, плакаты, плакаты… На одном, огромном, его держат парень и девушка, по облику явно студенты, написано по-чешски и по-русски: «Да здравствует свобода!»

…Если даже до этого часа ничего не знать о стране, в которой ты живешь, не задумываться о режиме, поправшем ее, достаточно только этого часа невольного участия в драматическом стихийном митинге в оккупированной, но непокоренной Праге, чтобы прозреть.

В 1968 году я ничего не знал о демонстрации двадцать пятого августа на Красной площади восьмерых настоящих граждан нашей страны, ее патриотов, в защиту Чехословакии. С этой демонстрации, собственно, и началось диссидентское движение в Советском Союзе: о ней, естественно, промолчали средства массовой информации Советского Союза, а по «вражеским голосам» я о ней не услышал, пропустил.

Весной 1969 года, вернувшись из Чехословакии, я не находил себе места — мне было мало кухонных разговоров и рассказов об увиденном и пережитом друзьям (только самым близким друзьям…) — я искал возможности хотя бы что-нибудь сказать своим согражданам о Чехословакии, увиденной мною, и о том, кто мы там. Сказать прямо не было никакой возможности. Мне удалось совсем-совсем немного… В тульской комсомольской газете «Молодой коммунар» я опубликовал серию очерков «Крымские записки», которые начал писать той же весной, находясь в Коктебеле, под Феодосией. Вот отрывок из очерка «У Айвазовского»:

«В Феодосийской галерее я был несколько раз, в разные годы, и всегда поражала меня одна картина. Не только мастерством исполнения, но и замыслом. «Наполеон на острове Святой Елены» — так называется она.

…У крутых скал бушует огромный могучий океан. Величественные валы, в пене и брызгах, идут на пустынный остров. Океан, обрывистые дикие берега, хмурое небо. И на утесе крохотная одинокая фигурка в характерной позе: на высокий лоб надвинута треуголка, руки скрещены на груди, правое колено немного выставлено вперед. Император Наполеон, бывший властитель Европы, мечтавший силой оружия положить к своим ногам весь мир, перед лицом вечной стихии. Как он ничтожен рядом с мудростью и силой океана! Крах честолюбивых мечтаний, печальный финал, казалось бы, такой блистательной жизни. Для меня Наполеон никогда не может быть исторической личностью, достойной восхищения, я не понимаю гения, избравшего войны, насилие и убийства путем к намеченной цели. Тем более когда достижение этой цели, пусть даже совпадающей с понятием социального и политического прогресса на данном этапе исторического развития, связано с подавлением и узурпированием военной мощью других стран и народов. Думаю, что именно так воспринимал воинственного императора Айвазовский, и это восприятие нашло пластическое воплощение в полотне «Наполеон на острове Святой Елены». Великая картина!» («Молодой коммунар». 21.4.1969.)

Поняли мои читатели подтекст этих сентенций в контексте времени, в котором мы жили тогда? Думаю сейчас, что если и поняли, то единицы…

…Юрий Владимирович Андропов тряхнул головой, стараясь прогнать воспоминания: «Все, все! Хватит! Опять замелькала эта загадочная змейка перед глазами — повышается давление. Ну, хорошо… Только это… Ведь кто сейчас об этом знает? Узкий круг посвященных. И круг этот становится все безлюдней. И он, истукан с нечленораздельной речью. Впрочем, тогда он еще не был истуканом».

Как не вспомнить? Но какое тяжкое, мучительное воспоминание! Не удалось, не сумел переломить…

…На танках, входивших в Чехословакию в 1968 году, на их башнях, были две белые полосы — для того, чтобы советская авиация с воздуха не спутала свои бронированные машины с другими (допускались две возможности: или «братская страна» окажет вооруженное сопротивление, и возможен вариант танковых боев, или войска НАТО войдут в Чехословакию, в которой, по их понятиям, «попираются права человека»,— и тогда сражения танковых армад неизбежны… Того и другого, как известно, не случилось).