чего надо, на Архипа никто не скажет без уважения, знаешь ведь, Иван Иваныч.
— Знаю, Архип, знаю. Ты не угрюмься, когда время придёт, всё чего надо скажу тебе, знаю, что положиться на тебя могу. Но и ты, смотри, не подведи, ибо дело я задумал серьёзное, да и трудное.
— Дак, а нам чего, трудное дело, оно же самое наше, — Архип отряхнул свой бушлат, как бы приготовляясь к трудностям.
— А я смотрю, бушлат-то тебе Акулина и правда почистила, а?
— Это да…
Архип непривычно улыбнулся, отчего лицо стало каким-то другим, словно сквозь въевшуюся в кожу доменную копоть и пыль вдруг проглянул простой русский мужик. Я увидел, что у Архипа доброе и честное лицо, отчего внутренняя уверенность в успехе моего плана стала твёрдой и необратимой.
— Она ж того… — Архип помялся. — Зараза прямо…
— Зараза? — удивился я такой неожиданной характеристике. — Болезненная что ли?
— Да ты чего, Иван Иваныч, почему болезная-то⁈ — удивился не меньше моего Архип. — Акулина мне по душе, зараза прямо, добрая баба, хорошая.
Я вспомнил, что в нашем инженерном институте однажды читали курс по старым народным диалектным выражениям. Казалось, зачем это надо было знать советскому инженеру? А вот оказывается пригодилось. Как в неожиданной вспышке воспоминания я понял: «Заразой-то ведь тогда называли особенных красавиц. Что-то вроде как в выражении „заразительный пример“, или как человек, который заражает своей энергией коллектив. Вот, оказывается, что имел в виду Архип! Он же про Акулину прямо-таки самое ему близкое и ценное слово сказал. Заразой-то ведь тогда надо было ещё заслужить, чтобы назвали…».
— Ну так ты, Архип, сам-то не плошай. Ты ж мужик пока не женатый, да и не пьяница какой.
— Дак я это… того… — Архип видно не знал, что ответить, а я решил не лезть в его дела, а то ненароком ещё и насоветую лишнего.
Сам-то я женат не был. Ни я, ни Ползунов. Что я, что он были увлечены своим делом, личная жизнь оказалась даже не на втором плане.
— Ладно, ты давай с Акулиной своей потом дело делай, сейчас нам с машиной надо не протянуть времени, а то ж оно тоже, всё срок свой должно иметь и в срок делаться.
— Эка как ты мудро-то сказал, Иван Иваныч, не зря вот тебе матушка-императрица механикуса чин дала, — Архип уважительно посмотрел на меня.
— На добром слове спасибо тебе, но дело не ждёт. Давай, иди и я пойду тоже.
* * *
Аптекарская служба располагалась прямо через дорогу от заводского забора. Да и вообще, весь посёлок Барнаульского завода состоял из незамысловатого плана: заводской пруд, контора, здание Канцелярии, сама фабрика с доменными цехами, дровяная площадь, угольные валы, базар и несколько господских домов. Отдельно в три ряда стояли грубые деревянные бараки для приписных крестьян — рабочих заводской фабрики. Окружало это всё несколько улиц с обывательскими строениями и купеческими лавками. В таком посёлке захочешь, да не сможешь заблудиться.
Морозный январский воздух щипал щеки, но после чада и жара цеховых доменных печей это было даже приятно. Суконный камзол оказался не таким уж и тёплым, поэтому я решил потратить часть денег на приобретение новой одежды. Здоровье следовало беречь и такие траты являлись по сути вкладом в успех моей научно-технической революции. Дома я обнаружил мягкие кожаные сапоги с длинными голенищами, такие носили некоторые из приезжающих с подводами приписных крестьян. Такие сапоги они называли бахилками и слово я запомнил. Сейчас же на мне были довольно тёплые сапоги из толстого войлока с добротной подбивкой, но за отсутствием здесь носков приходилось вспомнить будни срочника советской армии и обматывать ноги суконными портянками.
Базарная площадь представляла собой обычное открытое пространство, усыпанное соломой и конским навозом, поэтому идти туда (а именно там начинались купеческие лавки) следовало только после всех намеченных встреч. Не ходить же на такие важные встречи в войлочных сапогах, измазанных навозом. Дело было не в какой-то моей брезгливости, а в элементарных правилах приличия. Если ты приходишь на встречу в грязной обуви, то и переговоры с тобой вести будут в не особом расположении, а мне был очень важен результат сегодняшних встреч.
Перейдя улицу, я поднялся на крыльцо горнозаводской аптеки и открыл толстую деревянную входную дверь с вырезанным по верху дверного прямоугольника словом «лекарская». Внутри мне на встречу, вытирая покрасневшие кисти рук о передник, вышла Акулина Филимонова:
— Иван Иваныч, случилось чего? — она с тревогой посмотрела на меня, явно ожидая услышать успокоительные слова, что с Архипом ничего плохого не произошло.
— Всё хорошо, Акулина, вот, с Архипом только дело наметили и сюда пошёл… тоже по делу.
— Ох, так, а чего ж стоять-то в притворе, проходите, Иван Иваныч, вот, в аптекарскую, как раз и натоплено уже, погреетесь, — она открыла боковую дверь и подождала пока я вошёл в неё. После зашла сама.
— Акулина, а штабс-лекарь Модест Петрович, здесь ли он?
— Так где ж ему быть, вон в кабинетах у себя, работают, затемно ещё встать изволили.
— Ты скажи, Акулина, что я побеседовать с ним пришёл, дела заводские надо обсудить.
— Дак это мигом, не извольте беспокоиться, я щас, — она быстро, но плавно вышла из аптекарской, а я остался наедине с полками всевозможных баночек и склянок неизвестного назначения.
В углу аптекарской висело чучело утки и гербарий из каких-то трав, а между двумя выходящими на улицу окнами со стены смотрело чучело из головы бурого медведя. Пахло в помещении общем-то приятно, то ли мёдом, то ли душицей, но чувствовался и какой-то посторонний запах, что-то химическое или просто сильно пахучее, похожее на дёготь.
Дверь открылась и вошёл штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Это был довольно высокий человек с заострёнными скулами и небольшими, но очень внимательными глазами. Примерно так я представлял Дон Кихота, и помнится, когда читал роман Сервантеса, то никак не мог соотнести безумность поступков главного героя с его исключительно честными и внимательными глазами на иллюстрациях. По крайней мере, мне эти глаза именно такими и казались.
Но Модест Петрович очевидно не был безумцем и даже не менее очевидно не был наивным романтиком. Ведь работая лекарем на горном производстве, стягивая поломанные ноги и руки работяг и вычищая от гноя застоялые ожоги, довольно быстро развеиваешь все юношеские иллюзии о приключениях и становишься суровым реалистом.
— Доброго дня, Иван Иванович,
