иерархией в зависимости от степени родства по отношению к императору. Все кланы императорских родичей жили за счет выплат из казны и эксплуатации легально или нелегально приобретенных земельных угодий. В начале XVI в. было лишь 20,4 тыс. гражданских чиновников и около 10 тыс. военных, т. е. удельная аристократия, даже если учесть, что бюрократический аппарат тоже разрастался, примерно к началу 80-х годов должна была сравняться с ним по численности, а затем намного превзойти его. Этот момент очень важен, ибо свидетельствует об известной аристократизации социальной пирамиды к концу периода Мин.
Практически положение аристократов занимали также сановники из высшей столичной администрации и придворные фавориты-евнухи.
Реальное влияние и могущество представителей аристократической верхушки выходили за рамки юридически закрепленных правил. Через своих подчиненных они чинили расправы над личностью и имуществом простолюдинов разного положения и состояния: сгоняли для выполнения не санкционированных правительством работ, принуждали отдавать землю, выгоняли с насиженных мест, отбирали жен и дочерей, забивали насмерть батогами. Санкции против них предпринимались, как правило, лишь тогда, когда такого рода действия переходили всякие границы. Например, Лян Чу, сын одного из членов Дворцового Секретариата, истребил около двухсот человек, чтобы завладеть их землями.
Чиновничество, как и прежде, сохраняло высокое положение в обществе, сочетавшееся с непременным материальным достатком. Оно также было привилегированным слоем господствующего класса, хотя и не относилось к аристократии. Помимо жалованья чиновники (или их семейные кланы) обладали земельными владениями и часто занимались (сами или через посредников) торгово-промысловой деятельностью. Многие имели и нелегальные доходы. Пополнение их рядов осуществлялось через систему государственных экзаменов. При этом наблюдается некоторое ослабление влияния наследственности при получении чинов, сокращение длительности существования своеобразных чиновных династий. Однако это отнюдь не значило, что свободный доступ в чиновную касту выходцев из социальных низов расширился. Большая сменяемость административных кадров обеспечивалась за счет расширения на местах круга представителей местной элиты, имевших реальную возможность пробиться наверх. Именно в XVI в. этот круг людей, причастных к учености, сдавших экзамены, но не имеющих чиновной должности и статуса, оформляется в особую социальную прослойку, именуемую шэньши (хотя сам термин появился раньше).
Шэньши имели свои привилегии: освобождались от трудовых повинностей вместе с двумя мужчинами из их семьи, могли временно освобождаться от налогов. Со временем эта прослойка становится одним из существенных элементов социальной и административной системы, составляя опору власти на местах, выступая связующим звеном между чиновными службами и населением. Постепенно становятся более явными отличия названной прослойки от остальной массы, крепнет ее непосредственная связь с властями, выражавшаяся в исполнении некоторых функций низовой администрации (контроль, учет, организационные мероприятия, идеологическое воспитание и т. д.).
Вместе с тем в описываемое время весьма значительная часть экономически господствовавшего класса — крупных и средних землевладельцев — оставалась непривилегированной и не выделялась официально из общей массы простолюдинов. Вне зависимости от их имущественного положения на них в полном объеме распространялась тяжесть налогового бремени, повинностей, произвола властей — всего того, что можно назвать государственной формой эксплуатации. Однако имущественное положение давало им возможность теми или иными путями укрепить свое социальное положение: приобщаться самим или через своих родичей к учено-служилой карьере, покупать почетные звания, задабривать власти с помощью подкупа, ссуд и т. п., и действовать прочими нелегальными способами. Поэтому, хотя их личность и имущество оставались не защищенными от произвола сверху, грань, отделявшая их от привилегированной верхушки, была не столь резкой и непреодолимой. Так или иначе местные землевладельческие круги оказывались связанными, переплетенными с шэньши, а через них — с чиновной администрацией. Неформальность этих связей придавала им особую гибкость и эластичность. С конца XVI в. заметно возрастает и социальный престиж богатства как такового.
На материальном состоянии базировалось и социальное положение торгово-промышленной, преимущественно городской верхушки. Несомненно, что некоторые хозяева больших мастерских, приисков, плавильных печей и т. п. выходили из преуспевающих мастеров-ремесленников, а крупные купцы — из средних и мелких торговцев, служащих посреднических и финансовых контор и зажиточных крестьян. Но поскольку торгово-промышленную деятельность вели и представители привилегированных кругов (часто через своих родичей, подчиненных, слуг и т. п.) и состоятельных землевладельцев, «третье сословие» росло в Китае не как антипод или параллельный слой господствующего класса, а как бы «внутри» его. К описываемому времени уже не существовало запрета на сдачу экзаменов и приобщение таким путем к привилегированным верхам для выходцев из ремесленного и торгового сословий. В сочетании с финансовой силой это давало возможность непривилегированной части торгово-промышленных кругов, в свою очередь, в той или иной степени приобщаться к социальной верхушке общества.
Формально путь наверх был открыт и для эксплуатируемого класса — лично свободных простолюдинов, приблизительно 80 % которого составляло крестьянство. Однако это было весьма трудно осуществить на практике. Помимо неординарных способностей такому выходцу из низов для успеха нужно было заручиться благосклонностью местной ученой элиты, найти соответствующее покровительство, выдержать конкуренцию прочих претендентов из зажиточной местной верхушки, что опять-таки упиралось в проблему связей и материальной обеспеченности. По этому рубежу реальной возможности продвижения по социальной лестнице и пролегала довольно резкая, хотя и подвижная грань между господствующим и эксплуатируемым классами.
Уровень жизни основной массы китайского крестьянства был невысок. Многие хозяева не могли себя прокормить. О бедности свидетельствует продолжавшийся в описываемый период процесс расширения арендных отношений в деревне. В некоторых районах страны (например, в отдельных местах бассейна нижнего течения р. Янцзы) в XVII в. до 90 % крестьянских дворов превратилось в арендаторские. Бедность и бесправие перед властями, вся существующая система эксплуатации крестьян определяли фактически приниженное социальное положение считавшегося лично свободным земледельца.
Параллельно с ростом арендаторства убывало количество крестьян-собственников земли. Их наделы составляли от 15 до 100 му. Они несли всю тяжесть увеличивавшихся налогов и повинностей. Еще тяжелее было бремя держателей государственной земли (государственных арендаторов) и крестьян, попадавших к владельцам «усадебных полей». Арендуя дополнительную землю, при сохранении своего хозяйства, крестьянин, как и прежде, попадал в экономическую и внеэкономическую зависимость от землевладельца. Арендная плата не была единообразной и составляла от 50 до 80 % урожая. Помимо того, арендатор выполнял в пользу хозяина различные повинности. Существовал даже термин «арендатор-слуга» (дянь-пу). Однако к началу XVII в. появляются признаки некоторого ослабления внеэкономической зависимости арендатора от хозяина. В частности, расширяется «вечная аренда» (юн дянь), дававшая право на гарантированное наследственное использование арендованной земли.
Появляется также субаренда, где первый арендатор выступает как эксплуататор более мелких, вторичных арендаторов.
Городские ремесленники были занесены в податные списки, обложены налогами. Надзор за их работой, за сбытом продукции осуществляли и специальная администрация, и цеховая организация. Этот надзор сохранился и после замены принудительных работ денежными выплатами (1562 г.). По-прежнему властями в приказном порядке проводились закупки изделий
