– Вот ведь к тайге приткнулись. Куда ехать-то?
– А что, тропа есть? – спросил сотник.
– Да есть вроде. В самую чащу ведёт.
– А вдруг не туда уедем? В этих облаках и сколоться недолго…
– Езжай, не спрашивай. Я помню, мы в прошлый раз здесь ехали.
Гришка неуверенно пожал плечами, но ослушаться не посмел, стараясь не касаться мокрых веток, направил лошадь в пихтач.
Проехали ещё пару сотен метров. Дорогу преградил небольшой завал, непонятно как появившийся здесь. Невысокие, подбелочные кедры и пихты были свалены в хаотическом порядке, как будто смерч небывалой силы крутанулся в одном месте и, повалив несколько десятков деревьев, растворился неизвестно в каком направлении. И деревья завалены совсем недавно, может быть, даже вчера. Только вот как заломы у корней уже успели обрасти мхом?
Но недосуг Гришке разглядывать какие-то таёжные тонкости. Некогда, да и незачем. Казак рождён для того, чтобы Родину охранять, защищать интересы государства да Его Величество, царя батюшку. А насчёт премудростей тайги – нет, не моги. Так уже если где что – при случае подстрелить рябчика или глухаря, ну, может быть, марала. А сейчас быстрее бы вырваться из этой проклятой мокрети, спуститься с гольца вниз да развести костёр, обсушиться, а то суконный китель промок до такой степени, что отяжелел до веса кольчуги. Да и холод даёт о себе знать. Проклятый ветерок наносит снег. И откуда в июне может быть снег?
Объехал завал стороной, справа. Старается снова найти дорогу, но нет зверовой тропы. Нет и все тут! Кругом одна чаща-курослеп, подсада мелкая, в человеческий рост. Конь путается ногами в густых переплетениях, спотыкается, не идёт. Да и тайга подниматься стала, перед ними небольшой взлобок. Весь отряд запутался в непонятном переплёте. Что за черт? Никак бесы окрутили.
– Стой! – орет сотник. – Куды прёшь? Дороги не видишь?
– Да какая тут дорога? Её тут и нету-ка. Зашли куда-то, сам чёрт не поймёт.
Остановился отряд. Ни взад, ни вперед. Лошади сгрудились, уздечки перепутались.
– Давай назад! – кричит Берестов.
А куда назад? Сначала надо коней развязать да по одному выводить на чистое место. А шутка ли – вывести из подсады двадцать три лошади?
– Мы поедем назад, по своему следу до тропы. А вы с Худаковым, за нами спарки выводите, – командует Кулаков.
Повернули вниз втроем: Кулаков, Берестов и Лиза. Поехали по чаще вниз, к завалу. Гришка с Михасем остались лошадей разворачивать.
Едет пристав впереди: что за дьявол? Подсада не кончается, завала нет, а гора всё круче и круче. Взяли немного правее, прилавок вроде выровнялся, гора сгладилась, но тропы не могут найти. Свернули левее, наконец-то достигли какой-то поляны, но на ней нет никакой тропы, одни следы маральи, да и те вразброд. Остановились. Что делать? Надо Гришку ждать. Крикнул Кулаков:
– Коваль! Где ты? Гони лошадей сюда. Здесь чисто.
В ответ – тишина. Никого и ничего не слышно. Только ветер волком воет, да молочная муть по земле стелется, в пяти метрах ничего не видно. Пристав вытащил револьвер, выстрелил в воздух. Звук выстрела – как треснувший сучок: едва слышно рядом. Однако через пару секунд далеко внизу ахнул карабин, кто-то отозвался.
– Вот те раз! – удивлённо вскинул брови пристав. – Как-то они нас обошли? Надо их назад поворачивать, на ровное место, и здесь тропу искать. А то упрутся куда-нибудь… Вы здесь, Федор Степанович, будьте, если что – стреляйте в воздух. А я поеду, этих бесов приведу.
Кулаков верхом на лошади торопливо скрылся в тумане, поехал на выстрел. Берестов неторопливо спешился, привязал коня к дереву, мягко спросил у дочери:
– Ты как?
– Замёрзла… – подрагивая телом, глухо ответила Лиза.
Пристав подошёл к ней, развязал руки, помог слезть с кобылы.
– Сейчас костёр разведу, а ты пока сходи, только недалеко, а то заблудишься… – Резко выругался и, ломая сухие ветки, забубнил он себе под нос: – Говорил, надо было проводника взять. Хоть этого тунгуса. Ничего не видно… Попали в лапы чертям. Глядишь, ещё и ночевать придётся.
Живо загорелся огонь. Лиза протянула к костру озябшие руки, присела рядом. Берестов закурил папироску, пользуясь случаем, нравоучительно спросил:
– Что же это ты так, а? Зачем из дому убежала? Мать переживает, дочка потерялась, ночами не спит.
– А ты зачем меня хотел отдать замуж за этого… Потехина?
– Дура! – взорвался отец. – Да разве же я… Это всё шутка!
– Ничего себе шутка! Ты намекнул, а он всё понял. Знаешь ли ты, что он меня в тальниках ловил?.. Насилу отбилась! Здоровый, как бык, а ума, как у поросёнка. Хорошо, что бабка Засошиха телка искала…
– А чего же не сказала? – немного помолчав, бросил пристав. – Ну и хотя бы вышла замуж, что такого – парень видный, отец – золотопромышленник. Жила бы, как у Христа за пазухой. А что толку в этом Филе? Медведь медведем! За всю жизнь так и подохнет в тайге.
– Не медведь он, человек! С ним мне хорошо. Слово ласковое скажет – душа поёт. А руками прикоснётся – сердце замирает. Он добрый, весёлый, справедливый. Люблю я его, и все тут… – заключила дочь и исподлобья посмотрела на отца.
– Ишь ты, любишь… Так что же тогда не по уму всё сделала? Надо было сказать.
– А как с вами разговаривать, если вы с матушкой мне слова молвить не даёте? У вас свои планы: лишь бы побогаче да посытнее. Никто бы мне и не разрешил. А так всё равно убегу, с ним жить буду.
– Во как! Характерная! И куда же ты побежишь-то? Тайга, она вон какая, – и припугнул: – Медведи сожрут, или сама пропадёшь, заблудишься.
– Ну… Не сейчас, потом, дома. Филя сам за мной придёт, – неуверенно заключила Лиза.
– Не успеет, – заулыбался Берестов. – Пошла против родительской воли – приструню сам. Всё равно замуж отдам, как только придём. Потехин не возьмёт, вон, Архип Молохов, сын приказчика, по тебе высох. Все зенки отпялил, говорит, всё сделаю для вашей дочери, лишь бы была моей. А нет – в город отправлю, к тётке. Та тебя быстро воспитает, сама знаешь. Не допущу, чтобы моя дочь в тайге сгнила.
Лиза побледнела, знает, что характер отца что камень. Что сказал, то и сделает. Не уйти ей от родительской руки… Филя далеко, там, на Грязной речке. Убежать она не сумеет, дорогу не помнит. И надеяться не на кого… «В крайнем случае наложу на себя руки», – твёрдо решила она и склонила голову, чтобы отец не видел ее покатившихся по щекам слёз.
В этот момент, где-то неподалеку, в какой-то сотне метров крикнули:
– Фёдор Степанович! Помогите, Карька ногу подломил. Что делать?
– Гришка, ты, что ли?
– Ну, дак я, кто же больше! Только скорее, Григория Матвеича придавило, я один коня выправить не могу.
Как будто в подтверждение его слов, тут же раздался тяжёлый, заунывный стон, как будто там, в тумане, и вправду кто-то умирает.
