поделать.
Так завершилась «эпоха гражданских войн», окончательно подорвавшая Византийскую империю в военном, экономическом и политическом отношениях. Почти все владения были потеряны, в самом Константинополе хозяйничали генуэзцы и венецианцы. А османы совершенно недвусмысленно указывали остриями своих ятаганов, куда будет нанесен их следующий удар. Казалось, теперь никакая сила не способна восстановить Римскую империю. Но, по счастью, крепость общественного сознания была еще такова, что византийцы сделали для себя вывод из минувшего лихолетья. И неожиданно затяжной период феодальной вольницы сменился временем резкого усиления авторитета царской власти, в которой ромеи единственно видели свою защитницу и спасительницу перед врагами.
Это обстоятельство придало Римской империи в последние десятилетия ее существования своеобразный шарм, родило золотой век императорства, но в действительности уже не могло ничего кардинально изменить. «История Империи вступила в свою финальную фазу. Существование Византии еще в течение столетия было в действительности лишь затянувшейся агонией»[693].
Глава 3. Исихастские соборы
Этот период византийской истории интересен также новыми событиями, возникшими вокруг исихастских споров. Накал страстей и деятельное участие высших лиц Римского государства в разрешении богословского конфликта наглядно показывают, насколько политическая и церковная жизнь Византии были неотделимы друг от друга.
Опровергнув Варлаама, июньский Собор 1341 г. на самом деле не поставил точки в споре, поскольку соборный протокол утвердительно не признал исихазм православным вероучением. Но сторонники Варлаама не собирались складывать оружия. Теперь предметом обсуждения стали суждения Акиндина, первоначально занявшего нейтральную позицию по отношению к св. Григорию Паламе и Варлааму. Но затем сами обстоятельства времени и места привели к тому, что Григорий Акиндин стал фактическим главой антипаламитов. В этом нет ничего удивительного, поскольку с точки зрения философских методов и способов мышления он всегда был ближе к Калабрийцу, нежели Паламе.
Да, для Акиндина было совершенно неприемлемо презрительное отношение Варлаама к молитвенному опыту Афонских монахов. Однако он не принимал и учения исихастов об «ощутительном» восприятии Божественной благодати. Такую позицию он считал мессалианской ересью. Акиндин критиковал также позицию св. Григория Паламы об исхождении Святого Духа и о Пятидесятнице. Для обсуждения и осуждения его взглядов и пришлось созывать новый Собор[694].
Любопытно заметить, что и св. Григорий Палама, и Акиндин черпали свои доводы из творений Святых Отцов и Учителей Церкви, но каждый толковал их по-своему. Желая сохранить верность ортодоксии и незыблемым учение, полученное от Святых Отцов, Акиндин, на свою беду, понял его как формальный консерватизм. Его богословие полностью исключало органический синтез их мыслей. И в этом отношении, увы, Григорий Акиндин ничем не выделялся из большой массы византийских богословов того времени. Главной задачей его было доказать, что различие между сущностями и энергиями, которое проповедовал Палама, не имеет права на существование. А потому он родил очень сомнительный тезис, будто причащение Божественных Даров подразумевает причащение самой сущности Бога. Разумеется, ни Святые Отцы, ни сам св. Григорий Палама не думали, будто причащение подразумевает участие человека в Божественной сущности. По их мнению, причащение — это приобщение лица к Божественному человечеству Христа, поскольку оно, человечество Христа, стало человечеством Бога-Слова. Причащаясь Телу Христову, мы причащаемся Богу, но не Божественной сущности, которая принадлежит только ипостаси Бога и не может быть нам сообщена[695].
«Бог, — писал св. Григорий, — в то, что Он есть, нечто по сущности, изъят и отрешен от всего, совершенно превыше всякого ума и всякого слова, единения и всяческой причастности, безотносителен, непостижим, непричастен, незрим, неуразумеваем, безымянен и абсолютно невыразим. И богоименование есть название относительное, а не абсолютное. Именно в энергиях относительно узревается безотносительный по сущности, как начало, как зиждитель и виновник причинносущего. Согласно этим энергиям Он имеет какую-то причастность, будучи непричастным»[696].
Собор состоялся 9 августа 1341 г. в храме Святой Софии. Его участниками являлись те же лица, что в июне рассматривали «личную ссору» Варлаама и св. Григория Паламы. За исключением, разумеется, покойного императора Андроника III. Как следует из сохранившихся документов, этот Собор вовсе не собирался заново изучать спорное дело. В его задачу входила корректировка протокола июньского Собора и дисциплинарное дело Акиндина[697]. Того вызвали и под давлением патриарха и царицы заставили подписаться под осуждением Варлаама. По просьбе св. Григория Паламы, сохранившего теплые чувства к бывшему другу, Акиндина не анафематствовали[698].
Но вскоре ситуация резко изменилась. Иоанн Калека решил использовать авторитет и связи св. Григория Паламы против ненавистного ему Кантакузена. В октябре 1341 г. архиерей пригласил к себе Паламу, рассчитывая, что «обязанный» ему святитель поддержит антикантакузенскую партию, но ошибся. Застывшему в недоумении патриарху св. Григорий заявил, что считает себя защитником «мира и согласия» и вовсе не желает отчетливо зарождающейся Гражданской войны двух партий. Сохранилось его послание Афонским монахам, наглядно демонстрирующее позицию Паламы. «Что должны мы делать, когда начался раздор? Возбуждать единоплеменников друг против друга или объяснять им, что они суть члены друг друга и что они не должны обращаться со сродными себе, как с иноплеменниками?.. Таким образом, мы были предназначены судьбой в служители мира».
Это был важный мотив, но не единственный. Несмотря на то, что прежде Варлаам считался «креатурой» великого доместика, Палама испытывал к Кантакузену чувство глубокого уважения. Святитель искренне полагал, что великий доместик является единственным человеком, способным продолжить «дело возрождения Римской империи», начатое Андроником III Палеологом. Наконец, благочестивый и сугубо православный Кантакузен был в значительной степени симпатичнее представителей противоположной партии, куда входило множество иностранцев. Хотя лично к императрице Анне Савойской и Алексею Апокавку Палама проявлял неизменное уважение. В его письмах много строк, посвященных Алексею Апокавку, и ни в одном из них не содержится обвинений.
После неоднократных попыток изменить ход политических дел, Палама удалился в монастырь Св. Михаила Сосфенийского на Босфоре, в нескольких километрах от столицы. Однако патриарх не простил святителю его отказа, а потому исподволь предоставил возможность Григорию Акиндину высказывать критические замечания о богословии Паламы, хотя и не позволил издавать письменных сочинений. Зимой с 1341 на 1342 г. он написал несколько резких и критических писем Паламе, затем в полемику включились Иосиф Калафет и Давид Дисипат, занявшие сторону св. Григория. Любопытно, что уже в это время патриарх Иоанн Калека занял сторону Акиндина, хотя пока еще не открывал публично своей позиции[699].
В марте 1342 г. представитель столичного патриарха прибыл в монастырь к св. Григорию Паламе и предложил тому выбор. Если св. Григорий согласится вернуться в Константинополь и поддержать партию противников Кантакузена, всем его идейным противникам запретят нападки на
