сгибалась пополам, ничего не видя перед собой из-за лавины слез. Лес смешался в зеленое тошнотворное варево, и я выла, выла, выла, пока на фоне моей утраты Эйн-Соф вырезала, сжигала и топтала поле симулякров белых вейнитов.
Эпилог. Новостройка
– Мэтр Ао, ты в самом деле веришь россказням разжиревших от вседозволенности богов? – Янус качнулся и всплеснул руками, и серебряные набойки его черного пиджака дружно зазвенели от раскованного жеста. Он сел на край стола и, как змей-искуситель, приблизил лицо к Черепахе. – Ты не такой, как они. У тебя самый скверный характер в департаменте, но притом ты мне нравишься больше остальных.
– Мастер Янус, прекрати устраивать сцены, – проскрипел, как старое дерево, Ао, и брезгливо вытащил из-под его бедра тонкий электронный лист. – Слезай с моего стола.
Двуликий покорился, состроив такое лицо, будто делает великое одолжение. Адаптация после царской власти обещала быть продолжительной и неприятной.
Соглядатай подумал и применил иную тактику:
– Мэ-этр, – расплылся в улыбке, – сколько я уже работаю в твоем департаменте, а ты все никак не привыкнешь к моим, м-м-м… шалостям.
– Шалости? – Ао сдавил экран до белых костяшек. – Ты переступил закон Конфедерации и нарушил внутренний устав Креации, юноша, и ткоре де мо лайсе ну, как говорят у меня на родине, выбрался сухим из воды…
Во время того, как его отчитывали, Янус считал ворон на объемном потолке кабинета, томно считывал скрытый посыл сюрреалистичных гравюр на стенах и перечитывал по сто раз плакат про то, какая Креация современная и невероятная, но отказывает в трудоустройстве по прихоти распорядителей.
«Когда-то я сидел здесь в белой форме Альма-Матер и думал, что свобода покупается дешево, всего лишь за порыв изменить свою жизнь, – думал Янус, пока Ао пускался в пространные нравоучения. – Но жизнь постоянно испытывала меня на прочность, и теперь я здесь, на грани увольнения. Чем я хочу заниматься по жизни? Садоводством? Ну уж нет».
Черепаха прервался и спросил:
– Ты меня слушаешь?
– Всенепременно.
– Янус Лебье-Рейепс, не ерничай, я тебя Всесоздателем заклинаю. Если бы не твоя лэпроцентная25 эффективность, за твои имперские замашки в Лации я бы отдал тебя под суд. От добра добра не ищут, дурак бессовестный.
Янус присвистнул. Услышать бранное слово из уст сноба Ао – явление столь редкое, что Двуликий передумал препираться и юморить. Он сцепил руки за спиной и прогнулся в пояснице, потягиваясь. Выдохнул с улыбкой:
– Значит, отпуск на неопределенный срок?
– Буду откровенен, Янус. – Черепаха протер веки и с шумным выдохом откинулся на спинку высокого кресла. – Тобой заинтересовалось Агентство Иномирной Недвижимости.
«Живая» физиономия Януса передала весь спектр его чувств. Черепаха подвинул электронный документ на край стола и сцепил перед ртом пальцы в шалаш.
– Учитывая твой проступок в земном Лации, – высокопарно заявил Ао, – самое время подумать о смене рода деятельности.
– А ведь я не разводил культ, мэтр, не путай следствие, – пригрозил Двуликий и, придержав документ, бегло ознакомился с ним. По мере чтения улыбка на устах Януса стиралась, а взгляд язвительных голубых глаз холодел до «порядковых» оттенков.
– Агентство… Их так называемая «пахота» в уничтоженных мирах – миссия вроде как добровольческая. – Ао гнусаво посмеялся. – Однако ты так стойко выносил все раунды соглядатайской поруки, что мне будет жаль отдавать ценного сотрудника на растерзание коммерсантам.
Янус не слушал Ао. Он был полностью погружен в оффер, оформленный по современному дизайну: надпись «Мы ищем именно тебя, будущий ликвидатор!» медленно перетекала в «…ведь именно ты…», а заканчивалась броским: «…рожден, чтобы отсекать прошлое ради векового будущего». Двуликий чувствовал то, что присуще личностям, заполучившим желаемое – толику ликования, разбавленную в галлонах тревоги. Но он колебался, и рациональная, «порядковая» часть призывала отказаться от авантюры.
– Благодарствую, мэтр, – Янус артистично раскланялся. – Был счастлив до дрожи впахивать на тебя и твою серокардинальную шайку-лейку, но беру курс на новое рабочее место, где мне разрешат возводить дикие культы, а страховка покроет дантиста. – Двуликий постучал ногтем по жемчужным зубам. – Vale!
Черепаха выглядел озадаченным. Он, может, и заподозрил ушлого сотрудника в неискренности, но все знали, что Янус Двуликий – не тот, кем кажется, посему Ао не препятствовал параду двойственности. Просто оставил за экс-соглядатаем право на очередную загадку.
Янус замер у двери.
– Кстати, мэтр Ао, – он встал вполоборота, – все хотел спросить, не устраивалась ли в Креацию некая Фурина Эрешкигаль?
– Нет, но род знакомый… Эрешкигаль. – Черепаха потер губы. Со скрипом отодвинутых ножек кресла по паркету поднялся и встал около вечно зашторенного окна. Он процедил: – Уходи же. Следуй за своей безумной звездой, Белый Вейнит. Только помни, – добавил он, – что твой побег от самое себя – всего лишь уроборос.
У Двуликого не было ответа на это, и он молча вышел в коридор.
Спускаясь вприпрыжку по парадной лестнице здания Креации, он катал на языке, как горькую пилюлю, последние слова Ао. Уроборос. На Земле Янус пророс мифологией насквозь, и люди нередко приписывали ему символ змеи, глотающей хвост, даже на гравюрах изображали. Только Двуликий никак не мог взять в толк, с чем мог быть связан древний символ. Самоканнибализм? Цикличность природы?
«Апокатастасис?..»
Ладонь, скользящая по перилам, на миг зависла. Двуликий усмехнулся себе и продолжил путь, выкинув из головы небрежные логические цепочки.
У подножья лестницы его ждали. Вначале он не узнал синекожую семью. Ашерн-и нес впереди переноску, из которой торчали маленькие ручки, ножки и курчавая черная головка. Ашерн-а, приставив унизанную браслетами кисть ко лбу, вгляделась вдаль и, подпрыгнув, бросилась к Янусу на шею. Он покружился с ней, засмеявшись от неожиданности, поставил на землю и поздоровался:
– Тийя! Виракочча! И кто это тут у нас? – Двуликий склонился над малышкой с пронзительными, как у матери, глазами цвета священного древа.
– Парвати Серенай, – представила Тийя. – Одаренное дитя. В день ее появления оракулы предрекли ей долгий век процветания.
– Прикрыть бы эту лавочку с пророчествами, – елейным тоном, чтобы не спугнуть ребенка, протянул Янус. – В мой день рождения, представь себе, оракулы нагадали, что я погибну от…
Пронзительный крик оборвал его на полуслове. У Двуликого заложило уши, и он отошел от зарыдавшей Парвати, которую принялись успокаивать оба воспитателя.
– Ох, обычно я располагаю к себе детей… – скуксился Янус.
Рыдания сошли во всхлипы, и Тийя подбежала к другу с виноватой улыбкой:
– Не знаю, что на нее нашло. Быть может, она что-то узнала о тебе и твоем будущем. Говорят, дети, до того, как научатся говорить, живут с широко распахнутым ай-хе26 оком. До перерождения они помнят все воплощения, но прежде чем вернуть их в мир,
