над царством пустоты, как фанера над Парижем. Там ты обнылся, как тебе жаль терять друзей и подружку, – насмешливо ответил голос. – Бездарно потраченное время, если хочешь знать мое мнение. Сейчас ты в царстве без восприятия и невосприятия. Можно так выразиться, на пограничном кордоне.
Глас сознания эхом отбивался от стен декоративной деревни. Я начал вглядываться в небо, и «стеклистые червяки», собиравшиеся на линзе зрения, обратились в складки век. Сморгнул, но наваждение не исчезло.
– Как-то скоротечно мы пропустили все этапы, ты не находишь? У меня как будто бы ноль шансов хорошо кончить.
– Твоя первая секс-партнерша сказала то же самое. Слово в слово.
Я в голос расхохотался и невольно посмотрел в небо: оно изрешетилось аркадами голубых и синих очей – гигантских и любопытных. Под пристальным взглядом почувствовал себя неуютно и поинтересовался:
– А ты можешь принять человеческий облик?
– Конечно, – раздалось прямо передо мной. Ко мне шагал я, только в белой бесшовной одежде, как будто в форме пациента хосписа. – Так лучше?
– Я чертовски привлекателен. Боюсь согрешить.
Я подмигнул сам себе, и альтер-эго перетекло в образ Иголочки. Она смотрела на меня – чистыми, как звездные озера, глазами. От ее красоты и невинного взора, от плотно сжатых губ, что я нагло целовал, от аккуратного тела и соблазнительных изгибов разум застилало ядовитым туманом. Иррационально, ведь передо мной мое суперэго или кто-то там еще, но я едва сдерживал порыв подхватить мою любовь на руки и никогда не выпускать, как обезумевшая мать.
По ребрам, как по проклятому ксилофону, отбивался ритм ее последних слов: «Не покидай меня. Останься со мной».
– Не надо так, – произнес я, сдавив переносицу. – Мне же больно.
– Ладно-ладно, не плачь только. – «Вера», к моему облегчению, перекатилась в новый облик.
Внешность ядра сознания вызвала у меня приступ саркастических поклонов и ужимок.
– Вот уж угодил, милсдарь! Не моя девчонка – так дохлый единорог, получается? У меня настолько плохо с фантазией?
Жасминовый Рис III, собственной персоной, переступала литыми копытцами. Ее шерсть, хвост и грива с проблесками седины, больше напоминавшей праздничное конфетти, безупречно укладывались в картину чокнутого мира. Подумалось, что палитра домов подстраивалась под градиент ее облика, словно так и задумывалось. Кем? Мной, наверное.
Я тут, вроде как, царь, бог и дата-сайентист.
– Почему здесь все так убого выглядит? – я махнул в сторону однотипных домов. – Ветер не дует, ничем не пахнет. Стерильно.
Ее Копытчество вильнула ушами и роскошным хвостом, словно отгоняя насекомых, и ответила с благонадежной улыбкой в голосе:
– Ты между рассветом и закатом. Светом и тьмой. Сциллой и Харибдой.
– Ну да, ну да, между утренней и вечерней звездой, как тот-самый-парень, про которого не принято говорить в приличном обществе, – усмехнулся я. – Одним словом, нестабильная тварь.
– Делаешь вечный выбор между благом и тьмой. Но совершая зло, творишь, вопреки законам логики, добро. Твоя благодетель маскируется под слоями грязи – тебе приходится обмазывать бриллиант дерьмом, чтобы спрятать его среди навоза. Такая преданность идеологии… вдохновляет и вводит во искушение. Туше.
– Никаких выборов я уже не совершаю, – с улыбкой парировал я. – Перед тобой божок, списанный в тираж.
Единорог кивнула, соглашаясь. Она цокнула копытами и загарцевала в сторону здания, на которое я сразу и не обратил внимание: до тошноты прямой забор вел к дому в конце дороги – белому с красной крышей. Откуда появилась дорога посреди лужайки и куда делись остальные дома, я уже не пытался уложить в своей чрезмерно рациональной для такой забористой дряни башке.
Жасминовый Рис неспешно цокала копытами, а я наблюдал, как кучевые облака, что также возникли из ниоткуда, собирались над тем домом, клубились, окружая красную черепицу и белоснежный камень. Облачная обитель.
Обитель вечности.
Где не будет ничего. И «ничего» тоже не будет. Как и меня самого.
– Я не хочу, – взъерепенился я и попятился назад, но уперся в Жасминовый Рис. Единорог подтолкнула меня мордой в спину. – Нет. Я не могу уйти. Мне плевать на себя, но Вера в смертельной опасности, а я ее страшно люблю, понимаешь? Я не должен бросать ее вот так. Это низость для мужчины. Это трусость. Дезертирство! Если ты – часть меня, ты должна понять.
Ее Копытчество непреклонно пошла дальше. Дом превратился в черный прямоугольник, словно кто-то вырезал кусок из картонной декорации. Я ужаснулся, а Жасминовый Рис обернулась и тоном, раздираемым несусветной тоской, произнесла:
– Разве ты еще не понял, Ян? Тебя уже не стало. Мы уходим навсегда. Не останется даже пепла от горящей арки Януса. – Жасминовый Рис пошла дальше, и неведомой силой меня потянуло за ней – чтобы я нырнул в черный прямоугольник, в ту полоску, разделяющую год рождения и символ бесконечности. – Мы растворимся в вечности, словно нас и не было.
– Я не оставлю Веру в одиночестве, – ноги несли меня, я не мог сопротивляться, но разум еще оставался верен сердцу. – Она не заслуживает этого, эгоистичная ты скотина.
– Оставь веру, надежду и любовь, всяк сюда входящий, – я услышал вибрацию в голосе единорога. Это была тональность «аум». – Это переход на новый уровень. Без боли. Только просвещение и благословение. Вечное сияние растворенного сознания. Мы достаточно страдали, и теперь черед других рвать шаблонный сюжет бытия.
* * *
– Отдайте мальчишку, и я, так уж и быть, щедро оставлю вас в живых, – Эйн-Соф улыбнулась, но так хищно, что я ей не поверила.
Чернобог аккуратно положил Яна на землю и, вооружившись клинком, обошел его и встал впереди. Мы с Ди последовали его примеру и закрыли царя собой. Я была безоружна, что вдребезги развеселило Эйн-Соф: она заржала, тыкая в меня пальцем, как сопляк перед вольером с гориллой, и с придыханием сказала:
– Да пошли вы. Без вас управлюсь. – Гендиректор изобразила из пальцев треугольник и приставила ко лбу. Между бровей проявилось золотое око, от которого раскинулись лучи света. Ее зрачки закатились за глазницы, и свет заполнил все пространство. – Да будет свет! Овои сте нунда!
– Сейчас здесь все взорвется! – воскликнула Догу.
Я растерянно переступила с ноги на ногу и, сжав кулаки, крикнула:
– Постой!
Свет резко померк. Эйн-Соф наклонила голову к плечу, высокомерно глядя на меня:
– Ты смеешь меня останавливать?
– Но ты уже… – я осеклась. – В общем, я отдам вам Яна.
Ребята посмотрели на меня, не повернув головы. Думали, наверное, что стали участниками какого-то плана-капкана, ан нет – я просто импровизировала, чтобы эта дура не поджарила нас как цыпленка табака вместе с Яном. О, точно! Потяну время.
– Только скажи, на кой он
