— А почему я должен вас предупреждать?
— Чтобы я успел пойти в пещеру и вынести свое оружие.
— Значит, вы уже переменили мнение и не считаете, что я указал таитянам, где тайник?
— Не понимаю, — опешил Мэсон.
— Вы сами себя выдали, — ответил Парсел, подымаясь и снова ставя ногу на край табуретки. — Никогда вы не верили, будто я сообщил ваш секрет таитянам.
Мэсон покраснел и захлопал глазами.
— Объясните, что вы хотите сказать.
— Не можете же вы одновременно обвинять меня в том, что я выдал ваш секрет, и в том, что вовремя вас не предупредил. Либо я предатель, либо я разиня. Одно из двух!
— Я не вижу тут никакого противоречия, — возразил Мэсон. — Именно потому, что вы меня не предупредили, я и решил, что вы выдали мой секрет.
Маклеод одобрительно склонил голову… Ловкий ход! Вот бы не подумал, что Старик так быстро выплывет на поверхность.
— Но я ведь не знал, где ваша пещера! — воскликнул Парсел с негодованием. — И даже не подозревал, что вы осуществили свой план и перенесли оружие. Кроме меня, вы как будто никого больше не просили помочь, а Ваа отказалась вам помогать из страха перед тупапау.
— Миссис Мэсон сумела побороть свои чувства.
— Не мог же я этого предвидеть, — нетерпеливо воскликнул Парсел. — Я не имею чести знать миссис Мэсон так близко, как вы!
Но Мэсон тут же осадил его:
— Не будем говорить о миссис Мэсон.
— Но это же чистое безумие! Вот уже добрых четверть часа вы бросаете мне в лицо бог знает какие обвинения! Если вас послушать, так я виноват решительно во всем. Даже когда я ничего не делаю, я тоже виноват. Если уж вы хотите найти виновного, то не забывайте: это вы научили таитян стрелять, и стреляют они из ваших ружей.
— Еще раз прошу оставить меня в стороне.
— Оставить вас в стороне! Почему это вы считаете, что имеете право на какие-то преимущества? Да и судить меня вам позволяет только оружие, которое вы держите в руках.
Вдалеке прокатился выстрел. Парсел замолк, побледнел и замер на месте. В пылу споров он забыл об Уилли.
— Сдается мне, что наш хват матрос Бэкер спустил Оху на дно, — протянул Маклеод.
Повернув голову и глядя на гору, Мэсон тихо проговорил:
— Правильный удар.
Смэдж тоже обернулся, но промолчал.
Не двигаясь, пристально глядя на гору, они молча ждали. Мэсон вытащил часы, и тиканье их, казалось, сразу наполнило комнату. Если не последует второго выстрела, значит Бэкеру удалось удрать. Парсела охватил страх. Никогда он не прислушивался с таким волнением и надеждой ничего не услышать.
Но вдруг раз за разом раздались еще два выстрела. Парсел встал и засунул руки в карманы.
— Они его ухлопали, — негромко сказал Мэсон.
— Почему вы так решили? — возмущенно спросил Парсел.
— Он не успел перезарядить ружье. Это они стреляли.
— Они могли промахнуться.
— Нет, — сказал Маклеод, помолчав. — Было всего два выстрела, а их трое. Если бы первые двое промахнулись, выстрелил бы третий.
— Третий, возможно, не с ними, — сказал Парсел с отчаянием. — Он, скажем, преследует Амурею.
— Нет, — заметил Мэсон, — это маловероятно. Они набросились все трое на Бэкера. Амуреей они займутся потом.
— И не забудьте, — добавил Маклеод, — что у каждого из них по два ружья. Если бы они не попали в нашего парня, были бы еще выстрелы.
— Они, быть может, не держат оба ружья постоянно заряженными, — с горечью сказал Парсел.
Маклеод пожал плечами и переглянулся с Масоном, как бы говоря: «К чему возражать? Он отрицает очевидность». Взгляд этот произвел на Парсела большее впечатление, чем все их доводы. Он закрыл глаза. И вдруг ясно увидел Бэкера. Вот он лежит мертвенно-бледный, на камнях, и черная дыра зияет у него в груди.
Мэсон, наблюдавший за Парселом, был поражен его страдальческим лицом. Он чуть не сказал: «Я глубоко огорчен, мистер Парсел». Но вовремя удержался. Приносить соболезнования обвиняемому по меньшей мере неуместно.
Парсел сидел, сложив руки на коленях, держа голову прямо, с остановившимся взором; мускулы у него на шее напряглись, глаза неподвижно смотрели вперед.
Смэдж нетерпеливо откинул прядь волос. Неподвижность Парсела немного подбодрила его, и он осмелился шевельнуться. Маклеод, прислонив дуло ружья к костлявому плечу, принялся барабанить тощими, как у скелета, пальцами себя по колену. Потом, захватив правой рукой пальцы левой, начал вытягивать их один за другим — все, кроме большого. Покончив с одной рукой, он взялся за другую. Каждый раз, как он тянул за палец, в суставе раздавался легкий хруст, затем еще хруст, посильнее. Справившись с этим делом, Маклеод поднял голову и поглядел на Смэджа. Смэдж кашлянул, выпятил нижнюю губу и, вытянув вперед свою крысиную мордочку, с презрением указал на Парсела. Маклеод громко пошаркал ногами по полу и перевел взгляд на Мэсона. Но Мэсон отвел глаза. Ему хотелось уйти, и он упрекал себя за это желание, как за трусость. Долг приказывал ему довести дело до конца. Надо продолжать допрос, но он не мог на это решиться. Оцепенение Парсела напоминало ему его собственное состояние после убийства Джимми.
За правым углом хижины со стороны пристройки послышался легкий шорох. Мэсон схватил ружье, тяжело повернулся на месте и внезапно упал на колени. Но тут же встал. Это были женщины. Они подходили одна за другой бесшумно, словно ласки, и выстроились в ряд плечом к плечу перед раздвижной дверью, однако в дом не зашли. Тут были все, кроме Ивоа и Ваа. Они стояли плотной темной группой, неподвижные, застывшие, а над ними на целую голову возвышалась мощная фигура Омааты. Они молчали. Жили, казалось, одни только глаза.
Мэсон нахмурился, затем с гордостью отметил про себя, что Ваа не покинула своего поста. Он махнул рукой, как будто отгоняя мух, и нетерпеливо бросил: «Идите прочь! Идите прочь!» Ни одна не шевельнулась.
— Омаата, — скомандовал Мэсон, — скажи им, чтобы они убирались.
Омаата не ответила. Тогда Мэсон взглянул на Маклеода, словно прося его вмешаться. Но Маклеод замотал головой. Он отнюдь не собирался публично навлекать на себя поток красноречия Ороа.
Мэсон обвел взглядом женщин. Глаза их были устремлены на него, темные, выжидающие.
— Чего вам надо? — сердито крикнул он. Ответа не последовало.
Парсел не шевелился. Он не то чтобы рухнул под тяжестью горя, напротив, он весь сжался, напрягся, застыл, как в столбняке. Лицо его было неподвижно, широко раскрытые глаза смотрели вдаль не мигая, и набегавшие на них слезы тихо скатывались по щекам. Это странно противоречило его бесстрастному, словно окаменевшему лицу.
