брак исключительно формальный, не переживай.
— Я не переживаю, Ань, — произнёс я, обняв её за талию и глядя в глаза. — И я тебе верю.
Наши губы встретились, но продлить поцелуй оказалось не суждено.
В коридоре раздался звук шагов, и Аня, отстранившись, поспешно повернула ключ в замке. В кабинет практически сразу же ворвался посыльный, который выдохнул, посмотрел на часы и объявил:
— Воронов, тебя ждёт Владислав Степанович! Через пятьдесят три минуты ты должен явиться к нему в кабинет с Орешкиным.
*****
— Сколько вы хотите?
Вот это я понимаю, серьёзный человек пришёл, не тратит время на прелюдии.
Фамильное сходство было на лицо. Но при этом, если младший боярич ассоциировался у меня с золотой молодёжью, а средний с отморозком, которому всё сойдёт с рук, то их отец был просто неприятен, в нём отсутствовала та харизма, какую ожидаешь увидеть у аристократа.
Поставь рядом Лисицкого и Верещагина, и назвать благородным можно будет только Сергея Валерьяновича. Вот у того был стержень и какое-то умение располагать к себе. А глава рода Лисицких больше походил на какого-то суперуспешного барыгу, дорвавшегося до больших денег и роскоши и ненавидящего всех, кто находился на ступеньку ниже него.
Не удивлюсь, если Лисицкие ещё три поколения назад были купцами или фабрикантами и по какой-то причине смогли получить боярский титул. Но так оно даже лучше — с таким будет проще договориться, такие умеют считать и сразу грамотно оценивают все риски.
— Четыреста тысяч рублей, — сказал я. — По двести каждому.
— Пятьдесят на двоих, — тут же выдвинул своё предложение Лисицкий.
Это был хороший знак: мужик показал, что готов платить. Впрочем, а какие у него ещё были варианты?
— Четыреста, — повторил я.
— Или пятьдесят, или ничего не получите.
— Вы больше потратите на адвокатов, — усмехнулся я. — И это я ещё молчу про то, что кто-то присядет.
Лисицкий гневно взглянул на меня. Но при этом он был спокоен. Хорошо держался. Честно говоря, я бы не удивился, если его показушная злость оказалась бы всего лишь маской. Возможно, в глубине души он уже смирился с тем, что придётся платить.
Слишком уж неприятной получилась наша история. И дойди дело до суда, одного того, что Лисицкие — ответчики, будет достаточно, чтобы от них отвернулись все их деловые партнёры. Ведь как работать с таким человеком?
— Вы ничего не докажете, — сказал боярин.
— Вообще-то, у нас есть свидетели, — напомнил я. — Прапор Кирюхин сидит в гарнизонной тюрьме, и там вы его не достанете, исполнители в СИЗО, и им вы тоже ничего не сделаете.
— Они ничего не скажут.
— Ага, не скажут, — усмехнулся я в ответ. — Я понимаю, что вы и им заплатили, чтобы молчали, и судье денег подкинете, чтобы немного им дал. А то и вообще до суда дело не дойдёт, если мы заявления не напишем. Пока ведь пострадавших как бы и нет. Но как только мы напишем заявления, дело примет совсем другой оборот. Мы уж постараемся, чтобы его раскрутили по полной, у Орешкиных есть для этого возможности.
— Уж денег мы на это дело не пожалеем, — подтвердил Гриша с такой мерзкой ухмылочкой, что даже маска Лисицкого дала трещину.
— И пойдут ваши исполнители на сделку со следствием, чтобы весь удар кулака Фемиды на вас перевести, — продолжил я после небольшой паузы. — И присядете вы хорошо и надолго. Ну, или не вы, а сынки ваши. Глядя на вас, не скажешь, что вы бы стали такую глупость творить.
Лисицкий нахмурился, но держался великолепно.
— А ещё у нас есть свидетель — Анна Леонидовна Васильева, наш преподаватель. Думаю, вы знаете, кто она такая. Анна Леонидовна оказала Григорию первую помощь и подтвердит в суде характер и тяжесть ранений, — привёл я новый аргумент. — Даже самый дорогой и успешный адвокат не сможет свести это дело просто к похищению. Это организация преступной группы с целью похищения нескольких человек и покушение на убийство. Я точно не помню, какие у нас за это сроки, но полагаю, что немалые.
Лисицкий нахмурился ещё сильнее. Очевидно, этот факт — что Орешкина откачивала жена заместителя министра обороны, готовая дать показания в суде, прошёл мимо боярина.
— Хорошо, двести на двоих и моё слово, что у вас больше не будет проблем, — произнёс он.
— Двести каждому, а слово оставьте себе, — покачал я головой. — У нас проблем и так не будет.
— Вы меня огорчаете, молодые люди, — уже даже не пытаясь демонстрировать гнев, заявил Лисицкий. — Двести на двоих — это очень хорошие деньги. Не стоит быть слишком жадными.
— Огорчаем? — наигранно удивился я. — Вы даже не представляете, как огорчился Григорий, когда его из автомата прошили, и он в лесу кровью истекал. И как огорчится его отец, когда об этом узнает. Он очень любит сына. Вы же должны это понимать. Вы же тоже любите свою семью, не хотите, чтобы ваши сыновья в тюрьму сели.
— Семья... — задумчиво произнёс Лисицкий. — Я слышал, у тебя сестрёнка есть. Ещё совсем маленькая.
Это был некрасивый приём, но вот так вот взять меня, как говорится, на понт — это надо быть совсем уж самоуверенным. Впрочем, и здесь я прогибаться не собирался. Видали мы таких угрожальщиков, и большая часть их в лесочке подо мхом осталась.
— Я намёк понял, но только вы ничего моей сестрёнке не сделаете. Если с ней что-либо случится, у меня есть два свидетеля, — я указал на директора и Орешкина, — что вы высказывали угрозы в её адрес. Вы никого из моей семьи не тронете. Просто не успеете, потому что деньги вы отдадите нам с Григорием уже завтра, а после этого у вас не будет резона мне мстить. Зачем рисковать? Чтобы всё же попасть под суд и уже таки присесть? Из-за каких-то четырёхсот тысяч? Но это же ерунда для уважаемого боярина.
Лисицкий нахмурился, некоторое время молчал, а затем недовольно произнёс:
— Что-то ты слишком уж умный. Откуда ты вообще такой взялся?
— Из Екатеринбурга. И вы не поверите, но я просто приехал в академию учиться. И учился бы и никого не трогал, если б ваш младший сын не решил самоутвердиться за наш с Григорием счёт. А теперь вот оно как всё
