бы даже не пересекся. Мне, как афроамериканцу, было особенно приятно видеть, что в этом участвует [чернокожая молодежь], а не только кучка белых подростков, которые странно себя ведут. Рейв позволил мне говорить о Лос-Анджелесе и видеть его как сообщество более сплоченное, чем принято считать. Это
действительно очень разобщенный город. Но тогда эти стены впервые начали рушиться… Утопично? Это было настолько утопично, на какую только способен Лос-Анджелес!»
Культура экстази вращается вокруг оси «утопия — антиутопия». Кажется, у любой рейв-сцены есть период медового месяца — максимум года два, после чего начинают всплывать проблемы: переход от употребления экстази к злоупотреблению им; выгорание от МДМА и соблазн использовать амфетамин как дешевый и надежный суррогат; эксперименты с полинаркотиками. Возникающая в результате паранойя и помутнение рассудка усугубляются тем, что всё это происходит на фоне наркотического кидалова и криминала. Пришедшие первыми и потому первыми выгоревшие — главные двигатели сцены — становятся жертвами «дисфункции образа жизни» или даже психических срывов.
Хардкорный гедонизм настиг Фрэнки Боунза в августе 1993 года. «На выходных по случаю Дня труда у меня случился 72-часовой марафон, во время которого я жрал всё подряд — кислоту, экстази — и курил ангельскую пыль... Ближе к концу моей "миссии" меня нашла мать, потому что я разбил машину. Я творил совершенно безумные вещи — как потом описал мне мой дядя, мне было абсолютно наплевать, выживу я или умру... У дяди был сосед, который работал в больнице. Я должен был просто поехать туда сдать анализы, но в моем организме нашли столько всякого дерьма, что меня заперли и посадили на препараты».
Спустя семь недель Боунза выписали, и он впервые за десять лет вернулся жить к матери. «Все, чего мне хотелось, — это завтракать, обедать, ужинать и смотреть телик. Музыка меня вообще не интересовала». К концу 1993 года Боунз слез с препаратов, но его карьера лежала в руинах. Ему потребовался год, чтобы вернуться к регулярному диджеингу.
Злоключения Боунза не были чем-то исключительным. На Лонг-Айленде атмосфера клуба Caffeine под девизом «совсем как в шестидесятые» быстро мутировала из эйфории 1967-го в трип безумия и смерти образца 1969-го. «Если кто-то превышал свою дозу раз в пять, то происходило это, скорее всего, в Caffeine, — с ироничной усмешкой вспоминает Боунз. — Подросткам экстази был не по карману, поэтому в качестве альтернативы они закидывались ЛСД. Помню одну девчонку под кислотой, которая совсем слетела с катушек и начала буйствовать, нам пришлось ее держать».
К концу 1993 года Восточное побережье оказалось «на самом дне американской рейв-сцены, мы скатились из абсолютных лидеров в полное дерьмо... Всё испортила эта "поли-"», — говорит Боунз, имея в виду первоначальный диагноз врачей «политоксикомания». Обнаружив, что один лишь экстази их больше не вставляет, подростки начали смешивать всевозможные наркотики в мощные, непредсказуемые коктейли, которые выносили им неокрепшие мозги, но начисто убивали танцевальную атмосферу. «Дети мешали "спешл-Кей", ангельскую пыль, Е, кислоту и просто превращались в бесформенное желе, сидящее на полу».
NASA тоже погружался во тьму. «Люди начали принимать наркотики в стиле Limelight», — говорит DB, имея в виду повальное увлечение такими веществами, как кетамин, среди более циничных манхэттенских клабберов. «Люди валялись в коридорах, былых восторгов поубавилось». По словам Скотто, к 1993 году «героями сцены стали наркоторговцы — ты был либо промоутером, либо диджеем, либо дилером. А потом у дилеров началась паранойя, они возомнили себя мафиози или членами банд».
На одной из вечеринок NASA весной 1993 года — за несколько месяцев до закрытия клуба — какая-то девушка протянула мне отксерокопированную листовку. Оформленный смайликами, веселыми золотыми рыбками и написанными от руки фразами вроде «групповые обнимашки», этот листок бумаги был искренним, душераздирающим призывом вернуться к утраченной невинности:
ЗАЧЕМ ВЫ ЗДЕСЬ? РЕЙВ-СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО ТЕХНО. ЭТА СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО НАРКОТИКИ. ЭТА СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО МОДА. ЭТО ЧТО-ТО ОСОБЕННОЕ, СВЯЗАННОЕ С ЕДИНЕНИЕМ И СЧАСТЬЕМ. ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ БЫТЬ СОБОЙ И БЫТЬ ЛЮБИМЫМ ЗА ЭТО. ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ ГАВАНЬЮ, СПАСАЮЩЕЙ ОТ НАШЕГО ОБЩЕСТВА. НО СЕЙЧАС НАША СЦЕНА РАСПАДАЕТСЯ! РЕЙВЕРЫ СТАРОЙ ШКОЛЫ — ПОМНИТЕ, КАК ВСЕ ПОСТОЯННО ОБНИМАЛИСЬ — НЕ ТОЛЬКО ПРИ ВСТРЕЧЕ И ПРОЩАНИИ? ПОМНИТЕ, КАК ЛЮДИ ГОВОРИЛИ «ПРИВЕТ» ПРОСТО ТАК, БЕЗ ВСЯКОЙ ПРИЧИНЫ, ПРОСТО ЧТОБЫ ПОДРУЖИТЬСЯ? ПОМНИТЕ, КАК ЭТО БЫЛО ПРИЯТНО? ПОЧЕМУ МЫ БОЛЬШЕ ЭТОГО НЕ ДЕЛАЕМ? НОВИЧКИ — ВАС ЗДЕСЬ ЖДУТ, И ВЫ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ, ЧТО НАША СЦЕНА — ЭТО ОТКРЫТОСТЬ. НАС ВСЕХ СВЯЗЫВАЕТ ОДНО — ЖЕЛАНИЕ ВСЮ НОЧЬ НАПРОЛЕТ ДВИГАТЬСЯ ПОД ХОРОШИЙ БИТ. И ЧЕЛОВЕК — НЕ ОСТРОВ. ВСЕМ НУЖНЫ ДРУЗЬЯ, А ВНЕШНИЙ МИР И ТАК ДОСТАТОЧНО СУРОВ. НАМ НЕ НУЖНЫ ПРИТВОРСТВО И ПОНТЫ НА НАШЕЙ СЦЕНЕ. ОТКРОЙТЕ СВОИ СЕРДЦА И ДАЙТЕ ВОЛЮ ХОРОШИМ ЧУВСТВАМ… РЕЙВЕРЫ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ И СПАСИТЕ НАШУ СЦЕНУ.
По-настоящему щемящим в этой листовке было то, что оплакиваемый золотой век остался позади всего девять месяцев назад — показатель того, насколько стремительно наступает выгорание от экстази и разжижение мозгов от полинаркомании. В Сан-Франциско многие ключевые фигуры англо-киберделической тусовки, подобно Боунзу, пали жертвами вызванного наркотиками кризиса. «Были конкретные люди, которые улетели в жесткие наркотрипы на спидах, героине, кетамине, — говорит Джоди Радзик. — Ключевые фигуры конкретно себя угробили». Сам Радзик начал выпадать из тусовки в феврале 1992 года. «Просто из-за участия в рейвах и увлечения экстази я вскрыл [личные проблемы], с которыми мне пришлось разбираться. У меня появилось много комплексов в социальном плане, и мне пришлось просто отстраниться». Радзик говорит, что и сам «прошел через небольшой психо-наркотический период... Возможно, это помогло — в том смысле, что сделало всё гораздо хуже. Экстази и спиды обнажили все эти огромные внутренние изъяны, с которыми мне пришлось [столкнуться]».
Весной 1993 года произошла трагедия, которая легла тенью на и без того угасающую сцену Сан-Франциско, но в то же время, по странной иронии судьбы, открыла путь к частичному возрождению идеализма. После одной из вечеринок Full Moon команда Wicked возвращалась на своем фургоне. Сзади спал Малахи О’Брайен, а рядом лежала запасная звуковая система, которую он взял с собой на случай, если вечеринку накроет полиция. «Мы вылетели с дороги в районе Кэндлстик-Парка — по иронии судьбы, совсем рядом с тем местом, где проходили первые вечеринки Full Moon, — и рухнули в залив», — рассказывает Малахи. Водитель, возможно, задремал за рулем после слишком бурной тусовки (частая причина аварий после рейвов); также могла произойти механическая поломка. Какова бы ни была причина аварии, на голову Малахи
