них, что напрочь убивало атмосферу. Многие из пионеров лос-анджелесского промоушена ушли из этого бизнеса: Леви основал свой рекорд-лейбл Moonshine, Борсай переключился на организацию концертов альтернативного рока, Дейвен Майклс занялся написанием музыки. Другие упорствовали: Рон Ди Кор развивал свою хардкор-сцену в округе Ориндж, а Филип Блейн из Kingfish Entertainment продолжал устраивать пустынные рейвы. Несмотря на общий спад, союзник Блейна Гэри Ричардс, он же DJ Destructo, в конце 1992 года умудрился провернуть крупнейший на тот момент рейв в Америке — новогоднюю вечеринку в парке аттракционов Knott’s Berry Farm, собравшую 17 тысяч человек.
Тренд эпохи
Пусть Knott’s Berry Farm и стоит особняком в своей грандиозности, но рейвы на Западном и Восточном побережьях Америки регулярно собирали от четырех до десяти тысяч человек. В этом и кроется загадочный парадокс американской рейв-культуры: это массовая субкультура, но ее развитие будто застопорилось. С конца 1992 года она словно застыла в каком-то странном режиме ожидания.
Модный элемент по-настоящему захватил сцену в 1993 году, рассказывает Деннис-Мучитель. «Если посмотреть видео с ранних нелегальных вечеринок, там все в джинсах и футболках... А потом началось соревнование, кто нацепит шляпу побольше, и люди стали ходить на тусовки скорее для того, чтобы себя показать, а не потанцевать». Особенно на Восточном побережье: те танцы, которые там все-таки практиковались, мало походили на рейв в первоначальном английском понимании. Вместо того чтобы часами ловить транс, американские подростки-рейверы предпочитали танцевать спазматическими вспышками — часто, в чисто хип-хоповой манере, будучи окруженными толпой зрителей. Эти танцы были куда более стилизованными и показушными, чем в Европе: сложные сплетения конечностей, шимми-вращения и геометрические волны, от которых тело струилось подобно компьютерным фракталам, прыжки кикбоксеров и кружение волчком — все это отсылало к баттлам по брейк-дансу и боди-поппингу времен олдскульного рэпа, но профильтрованным сквозь полиморфную текучесть эпохи пост-экстази. «Танец-крендель», как называет его Деннис-Мучитель. «Ликвид» — гораздо более распространенный термин.
Начиная с NASA и заканчивая работой в качестве A&R-директора техно-саблейбла Sm:)e лейбла Profile, Ди-Би долгое время был неутомимым борцом за рейв в США. Но даже он без обиняков признает, что «в Америке это скорее дань моде... больше социальная история, нежели музыкальная. Это просто место, где подростки могут встретиться с друзьями, упороться в хлам и торчать всю ночь подальше от родителей. Может, это и звучит цинично, но каждые выходные я диджею по всей стране и вижу именно это... Люди очень быстро в это втягиваются и так же быстро перерастают. В Англии люди тоже перегорают от наркотиков, но это не значит, что они перестают любить музыку. В Америке же, похоже, все иначе: стоит им ушатать себя теми наркотиками, что они принимают, они тут же завязывают с музыкой и переключаются на что-то другое».
В американском рейве фраза «какие бы наркотики они ни принимали» сегодня означает целую фармакопею нелегальных и полулегальных веществ. На Западном побережье в моду вошел гамма-оксибутират, или ГОМК (GHB) — солоноватая прозрачная жидкость, которую глушат прямо из спортивных бутылок и которую иногда ошибочно продают под видом «жидкого экстази». Изначально ГОМК полюбился бодибилдерам из-за своего анаболического эффекта, но со временем завоевал репутацию афродизиака и легальной альтернативы экстази (хотя на самом деле FDA запретило его еще в 1990 году). Проблема с ГОМК в том, что он угнетает дыхание. При передозировке или в сочетании с алкоголем эффект угнетения дыхания может привести к коме и смерти. Поскольку его действие напрямую зависит от массы тела, «многие девушки просто отключаются», — говорит Тодд Робертс. — «Они глушат ГОМК как воду, хотя принимать его нужно буквально по чайной ложечке».
На Восточном побережье популярнее другой депрессант — кетамин, родственный фенциклидину (PCP) и широко используемый в ветеринарии в качестве анестетика. На рейвах подростки регулярно занюхивают дозы «витамина К», чтобы поддерживать стабильное состояние бескостного ступора. Они даже начали приносить на вечеринки одеяла, чтобы валяться на полу. Популярность кетамина среди рейверов загадочна: в отличие от экстази или кислоты, он не заставляет музыку звучать фантастически, он антисоциален на грани аутизма и уж точно не вызывает желания танцевать. К тому же всегда есть риск выйти за рамки диссоциативного эффекта малых доз и провалиться в «К-дыру» (K-hole) — состояние, которое сравнивают с кататонической шизофренией. По-настоящему большая доза может перенести вас в поистине иные сферы сознания, где обитают «кетаминовые сущности», они же «машинные эльфы», которые управляют вселенной и могут поведать вам парочку любопытных тайн.
Когда шестнадцатилетние подростки закидываются целым коктейлем из веществ неизвестной крепости с непредсказуемым взаимодействием — подростки, которые зачастую эмоционально не готовы к тому, чтобы оседлать этот психоделический вихрь, — вы получаете готовый рецепт для превращения сцены в дикое фрик-шоу. «Я играла на вечеринке LSD в Филадельфии в новогоднюю ночь, и там двадцать пять человек получили передозировку», — рассказывает Хизер Харт. — «Машины скорой помощи дежурили снаружи всю ночь. В конце концов вечеринку прикрыли, потому что какая-то девушка отключилась, а когда ее попытались разбудить, оказалось, что она испражнилась под себя. Эти дети просто не знали меры и мешали все подряд — экстази, кетамин, кристалл, кислоту. Никто из них не торчал на чем-то одном». Деннис-Мучитель утверждает, что полинаркомания уничтожила синергетический эффект, который возникает на рейв-сцене во время «медового месяца» употребления экстази — ту самую петлю обратной связи «рейв-газма», когда рейверы, еще не успевшие примелькаться к веществу, кайфуют от одного и того же чистого экстази. Смешивание наркотиков разрушает этот синхронный приход; каждый ловит свой собственный трип. «Сцена погибла, когда таблетки сменились порошками, — утверждает он, имея в виду кетамин, кристалл, фенциклидин и кокаин. — Рейвы просто раскололись на кучу разных вайбов».
Поскольку рейв был трансплантатом — во многих случаях буквально импортированным английскими экспатами, — ему было сложно пустить корни в Америке. Он так и не стал массовым движением рабочего класса, и ему не хватало некоторых ключевых элементов британской самодостаточной субкультурной матрицы, таких как пиратское радио. Американская почва вообще оказалась более враждебной для рейва. Для рокеров, которые все еще считали, что «диско — отстой», и ненавидели английские синти-поп-группы со слащавыми стрижками, рейв был заведомо фальшивкой, дутой модой. И это предубеждение возникло не совсем на пустом месте. Если исключить из этой картины традиции черного хауса в Чикаго, Детройте и Нью-Йорке (все они возникли еще до рейва), поражает тот факт, что белая рейв-сцена в США до сих пор так и не смогла породить уникальную американскую мутацию этой музыки. Конечно, существовали отдельные очаги гениальности: Джош Уинк и
