>Тебе больно будет. Там сейчас не скользко.
>Ну и что?
>Не могу я, когда тебе больно. Совсем не могу.
>А ты поцелуй. И снова станет скользко.
>Страшно мне, девочка моя.
>Не бойся. Я ведь с тобой.
>Со мной…
>Давай. А то я начну его в рот брать и тебе будет стыдно.
И она покарабкалась по нему, пока не доползла голеньким лоном до самого носа. Остановилась и опустила свою гладкую ясоньку на его губы…
‒ Вот видишь… уже скользкая… ‒ прошептала она через пару минут, соскальзывая с него и укладываясь вверх животом с разведенными в стороны коленками. ‒ Только я под тобой должна быть. Я ведь твоя дочка. Ну, иди, чего ты? Это ничего, что он мягкий. Она его сейчас и таким примет ‒ сама засосет, вот увидишь. И все ему расскажет, что с нею сегодня такое было…
Они проснулись втроем в одной постели и был уже вторник. Ирина разбудила дочку, дочка разбудила отца. И тут же сострила:
‒ А как это рядом с нами мама оказалась?
Он не помнил.
А мама лежала и улыбалась. Она была счастливая.
‒ Я подглядывала. До самого пока вы не уснули. А потом с краешка примостилась. Вы и не заметили.
‒ Мы безобразничали, да?
‒ Нет. Вы вели себя тихо и смирно… и были очень довольные и счастливые… Я так рада за тебя, ты себе этого не представляешь…
В этот день, а точнее к самому его концу, работа над "титаническим" заказом перешла, наконец, в контактную фазу ‒ все предыдущее время Виктор приспосабливал зажимы и держатели, подстраивал лазеры, десятки раз менял зеркала и линзы, лекала и подструнки, подбирая проекции для последующих перемещений, в строгом соответствии с требованиями чертежей и… тех, никому не заметных деепричастий, от которых у него то и дело щекотало под диафрагмой. Все сменные детали и приспособления, миниатюрные круги и абразивы, порошки и тюбики с пастой, ‒ все они расположились в строгой последовательности на приставном столе, помеченные номерами, а шеф пообещал лично уничтожить каждого, кто приблизится к ним ближе, чем на один метр. Такова она и есть, настоящая "ручная работа" с заведомо определенным результатом. Все должно быть заранее продумано, разложено по полочкам воображения ‒ прочно, но легкодоступно, и держаться там все время, до самого последнего, завершающего рабочего штриха. И упаси Боже от посторонних советов и наставлений… а тем более от рукоприкладства.
С утра Виктору дважды кто-то звонил, но Катька, как и положено, кратко послала запрашивающих на конец (рабочего дня), чтобы даже в обед его не отвлекали ничем посторонним.
В случае удачного завершения заказа всем в конце августа грозила "сумасшедшая" премия, а Виктору… ‒ Ирка уже подробно расписала, где и как расположится его процент, но даже остаток казался ему целым состоянием. К тому же у титаников поджидали своей очереди еще три "неиспорченных" объекта. А еще престиж? А честь и доблесть? Ну и, наконец, Витька, к которому он проникался все большим и большим уважением, смешанным с удивленным восхищением ‒ ну как он мог до такого додуматься?! Ну гигант! Глыбище! Теперь они там поймут, кто он за человек… Может и правда автором своей работы признают? Нет, это уже почти фантастика, но по меньшей мере ‒ реабилитируют полностью. И держаться за него будут теперь. Может и премию выпишут в обмен за оскорбления. Точно. Обязательно выпишут. В размере месячной ставки, как положено. Оформят, конечно, как материальную помощь. В связи с перенесенной женитьбой. Месяца через полтора-два. Или к концу года. Но обрадуют сразу же. Как и положено начальству ‒ с гордостью и великодушной улыбкой.
Теперь Виктор мог бы работать и работать, хоть непрерывно, хоть день и ночь… Но рабочий день он закончил тютелька в тютельку ‒ в таких случаях он сам себе не доверял, знал, что усталости можно и не замечать, но она-то может бывать в нем и сама по себе, и натворить неприятностей сама по себе, вне всех его вниманий и оболочечной бодрости.
Сама по себе…
От этих слов, трижды произнесенных им про себя, у него аж дыхание перехватило. И даже голова закружилась. Он вспомнил вчерашний вечер…
Катька подсунула ему бумажку с незнакомым телефонным номером:
‒ Мужик. Сказал, что очень будет ждать звонка.
По набранному номеру ответил мальчишеский голос:
‒ Сейчас, дядя Витя. Сейчас я соединю…
Послышались какие-то перепончатые звуки, после которых он услышал Валентина:
‒ Это снова я, ‒ извиняющимся тоном промолвил тот. ‒ Я здесь, в машине, возле вашей фирмы. Мне очень нужно с тобой переговорить…
Он без раздумий принял приглашение Валентина, только позвонил предварительно с его мобильника Ирине, что задержится.
Как и в прошлый раз, на постели рядом с Флорой сидел ее сын и, видимо, занимал ее до их прихода каким-то разговором.
На этот раз Флора не удивилась. Она, вероятно, знала, куда уезжал ее муж. Приветственно и как бы смущенно улыбнулась гостю, пригласила жестом присесть на место выскользнувшего из комнаты сына.
Виктор огляделся в поисках стула, но Валентин указал на примятый сыном край кровати ‒ мол, ничего, садись прямо сюда, поближе к ней, ей будет приятно. А сам подчинился другому ее жесту ‒ принес легкую банкетку и тоже сел рядом, прямо возле тумбочки, у изголовья.
‒ Ей стало значительно лучше, ‒ сказал он. ‒ Позавчера проспала восемь часов подряд. Сегодня ночью тоже несколько раз засыпала. И тахикардия уменьшилась.
Она подтвердила его слова движением век.
‒ Это ты на нее так хорошо подействовал, ‒ как бы пошутил Валентин.
И она еще раз подтвердила его слова. И снова улыбнулась. И положила руку на предплечье гостя.
Рука была теплая и сухая.
‒ Значит, все пройдет, ‒ сказал свое что-нибудь и Виктор.
И она снова согласительно прикрыла веки.
И тогда он положил свою руку над ее сердцем.
Валентин одобряюще пожал ладонью его колено и намерился встать, но она сразу почувствовала это движение и испуганно ухватилась за него, всем видом показывая, чтобы он не уходил.
‒ Она боится… что ты… оттолкнешь ее, ‒ пояснил он Виктору, понимая, что этот ее жест может быть понятым и в противоположном значении. ‒ Очень ждала тебя… боялась, что не придешь… а теперь ‒ что уйдешь…
Он говорил это очень смущенно, а она продолжала держаться за его рубашку.
‒ Я все-таки выйду, зайка, а? Побудьте одни, ‒ повернулся он к ней.
А она стала переводить взгляд с одного на другого, но, видимо, что-то в физиономии гостя вызвало у нее сомнение, и она потянула мужа назад, на место, будто нуждалась в его помощи.
Он стал успокаивать ее поглаживаниями по щекам, легко поцеловал губы. А потом, как бы наконец решившись, но запинаясь и не глядя Виктору в глаза, промолвил:
