дискурса 1930–1950‑х годов, в русле которой различные формы экстремума (борьба, противостояние, преодоление) имели положительные коннотации, трактуясь как нормы советского бытия и маркируя «правильный» путь развития[1259].
Как правило, означенное «противостояние» разворачивалось между руководителями разных уровней. Статистически более частым фрагментом была «борьба» местных руководителей с бюрократами регионального уровня. Данная практика реализовывалась в письмах и жалобах «героев» в различные инстанции, с требованием выполнить обязательства, дать дорогу проектам и «урезонить» «бессовестных поставщиков» и равнодушный «бумажный люд» с их «пустыми обещаниями, фальшивыми посулами и клятвами»[1260].
Идея противостояния воспроизводилась и на уровне «руководитель – общественность». В текстах фельетонов вскрывалась ошибочность суждений граждан, порочащих «хороших» хозяйственных руководителей. В фельетоне В. Надеина «Ядовитая авторучка» инженер Осокин, жалующийся на начальство, оказывался мстительным «кляузником»[1261]. В рассказе Б. Данелия «Дело не в шляпе» Д. Грипасов – предполагаемый хапуга-тунеядец, по мнению общественности живший на нетрудовые доходы, оказывался «передовиком, общественником, хорошим семьянином», руководителем бригады коммунистического труда[1262]. Данная тенденция более рельефно читалась в изданиях начала 1960‑х годов, контрастируя с текстами «Крокодила» 1950‑х годов, в которых обличающий начальство «глас народа» был инструментом, позволяющим вскрыть истинное лицо «разложившегося» хозяйственного управленца.
Необходимость преодоления «хорошим» хозяйственным руководителем бюрократических проволочек накладывала отпечаток на эффективность работы управляемой им организации. Далеко не всегда герой мог похвастаться блестящей работой предприятия, наградами и премиями. В ряде случаев приходилось констатировать потери либо говорить об успехах лишь в сослагательном наклонении: «Мы получили бы продукции на триста пятьдесят тысяч рублей!»[1263] На страницах издания приводились примеры и очень эффективных управленцев. Как правило, это были руководители не среднестатистических предприятий, а заводов-гигантов, «известных далеко за пределами Советского Союза» и принимающих «гостей со всего мира». Характерно, что презентация успешного руководителя полностью реализовывалась через деятельность предприятия – доходы, техника, проекты, а описание характерных черт и личностных проявлений героя ограничивалось «обаятельной улыбкой»[1264]. Усеченность личностной презентации являлась примером проявления отмеченных ранее черт в конструируемом имидже положительного хозяйственного управленца – непритязательности и полной погруженности в деятельность предприятия. Сущностно, такое личностное проявление описывало эталон жизнедеятельностной стратегии не только хозяйственного руководителя, но вообще советского человека.
***
Советская сатира, в пределах официально установленных политико-идеологических границ, соблюдала выверенный баланс в освещении социально-экономических реалий. Образ «хозяйственника», воспроизводимый на страницах «Крокодила», был отражением тенденций и процессов экономического реформирования и административно-управленческих реорганизаций хрущевского периода: 1) нормативных представлений об облике советского руководителя, с имманентно присущими ему высокими деловыми и моральными качествами; 2) совокупности эмпирических данных, свидетельствующих о наличии девиаций от норматива в среде реально существующих управленцев.
В сатирически-критическом ракурсе внимание читателей фокусировалось на образах местных хозяйственных управленцев, приводилась мысль о том, что именно они в большей степени, чем руководители центрального и регионального уровня, были «ответственны» за экономические издержки и девиации хрущевского периода. В целом конструируемый на страницах «Крокодила» имидж «хозяйственника» аккумулировал негативные черты и практики, в «проработке» которых была в большей степени заинтересована власть. Поэтому в образе управленца были в основном акцентированы девиации, наносящие вред государству, – бесхозяйственность, бюрократизм, очковтирательство, а негативные проявления управленцев в отношении подчиненных, а также личностные деформации были показаны не столь масштабно.
Представленные в журнальном контенте «Крокодила» такие негативные явления, как карьеризм, бюрократизм, ведомственность, местничество, протекционизм, семейственность и т. п., свидетельствовали о присутствии в официальном советском медийном пространстве и общественном мнении понимания существования данной проблемы. Репрезентация сюжетов, многочисленных фактов, подтверждающих наличие негативных результатов ведомственной деятельности конкретных управленцев, на страницах издания коррелировалась с проводимой в хрущевский период чередой реформаций и реорганизаций в пределах существующей экономической системы. Дискурсивное отражение феномена ведомственности в сатирическом ракурсе происходило на эмпирическом уровне, а само это явление объяснялось субъективными ошибками, недоработками в практике управления, которые было возможно преодолеть в русле не подвергавшейся критическому осмыслению советской модели развития.
Екатерина Чечкина
Глава 12. Литература освоения
Ведомственный текст в сибирском толстом журнале середины 1950‑х – начала 1970‑х годов [1265]
«Сибирские огни» и литература освоения
Очередной виток освоения восточных территорий в 1950–1970‑х годах, связанный с целинной кампанией, обнаружением новых месторождений нефти и газа, строительством ГЭС, привел к масштабной индустриализации Севера и созданию десятков новых городов. В советской литературе, в это же время испытавшей «журнальный бум»[1266], тема освоения начинала занимать более существенное место. Молодые малоизвестные писатели публиковали рассказы, где центральными героями выступали девушки и юноши, отправившиеся на стройки «по зову сердца»[1267]. Либо известные поэты отзывались на достижения северной индустриализации[1268]. Большую популярность приобретали очерки, в особенности советский вариант травелогов о путешествии журналистов и писателей в молодые города, а также критические статьи о проблемах становления производства на местах[1269]. Тем самым журналы конструировали этот новый «освоенческий дискурс». Они публиковали разные по жанру произведения, усиленные общественно-политической риторикой и литературной критикой. Именно журналы получали большую возможность идеологически воздействовать на население, особенно учитывая их возросшие в период оттепели тиражи.
Среди общественно-политических и литературно-художественных («толстых») журналов 1950–1970‑х годов «Сибирские огни» были одним из самых крупнейших в региональной периодической печати, претендовали едва ли не на центральную роль в Сибири. На протяжении всей своей истории журнал занимал ключевое положение в сибирской литературе. На его страницах также формировалась северная провинциальная литература. Он выступал площадкой не только для начинающих и известных авторов из Сибири, но и для писателей и поэтов из числа коренного населения Севера, широко представленных в том числе и в изучаемый период. Одновременно с этим «Сибирские огни» имели потенциал «всесоветского» журнала. Это проявлялось в привлечении широкого круга несибирских авторов, в публикации произведений, выходящих за пределы «сибирского текста» и переводов иностранных произведений. Если отказаться от привычной дихотомии «центр – периферия», новосибирский журнал действительно занимал отнюдь не последнее место внутри советской журнальной иерархии. Анализ литературно-журнального бэкстейджа[1270] дает представление о целой сети личных связей между писателями и редакторами популярных советских журналов, и в указанное время «Сибирские огни» однозначно выступали одним из узлов этой сети.
Вместе с тем журнал «Сибирские огни» в 1950–1970‑х годах не имел радикальной идеологической направленности. В отличие от другого сибирского журнала «Ангара» он не воспроизводил в такой степени партийную повестку и часто делал упор скорее на литературно-художественную, нежели на политическую составляющую произведений. Тем не менее язык литературных дискуссий в журнале все же носил «официальный, книжный, казенный» характер[1271]. Главными редакторами в изучаемый период были В. В. Лаврентьев (1958–1964), прославившийся как драматург, и А. И. Смердов (1964–1975) – поэт и писатель, произведения которого всегда
