когда решится моя судьба. Каменный мешок, в который меня кинули, поглощал не только свет, но и надежду, и веру, и желание борьбы.
Мысли изводили, рвали на части, не спасал даже сон. Потому что во снах я видела остекленевшие глаза брата и прижатые к ране пальцы Реннейра. Во снах подсознание срывалось с цепи и, издеваясь, раз за разом подбрасывало страшные картины.
Наверное, я сдалась.
Наверное, мне не за что больше бороться. Все, что было мне дорого, истоптано и замарано. Ложь, которую твердили губы на суде, уничтожила меня.
Скорее бы это закончилось.
И вдруг – скрежет. Каменная плита, служащая дверью, отъехала в сторону.
– Ты все-таки пришел? – спросила, не поднимая головы.
Волосы повисли спутанными сосульками, закрывая обзор, но мне не надо было смотреть – поступь отца я бы не спутала ни с какой другой. Он стоял у входа, дыша глубоко и размеренно. Потом прошел вперед и сел на скамью у стены.
– Решил навестить тебя перед посвящением.
Завтра мне исполняется двадцать.
– Не стоило. Ты ведь уже схоронил меня, просил больше не называть отцом, – произнесла с горечью. – Ты всегда любил только Орма, я была для тебя лишь средством достижения цели. Верховная жрица… Даже звучит нелепо.
Он странно молчал, не пытался кричать и спорить, не грозил, не ругался. Я подняла глаза и увидела лицо-маску. Отец смотрел на меня с каменным спокойствием, но внутри, я чувствовала, бушевал ураган. Если его все время подавлять – разорвет.
И тогда я приказала себе быть мягче. Он потерял любимое дитя, горе терзает сердце моего старика – такого даже врагу нельзя пожелать. А мы с ним слишком долго воевали. Пора сложить оружие.
– Я надеялся, что эти семена не проклюнутся, но они оказались слишком крепки и проросли в тебе, – вдруг произнес отец и нервно сплел пальцы.
– Ты говоришь загадками.
Он низко наклонил голову и молчал так долго, что я начала переживать.
– Что значат твои слова? О чем ты?
Какие семена имеет в виду? Что значит «надеялся, что не проклюнутся»? Я чего-то о себе не знаю?
– Рамона, – послышался сиплый голос. И что-то в нем было такое, отчего стена показного равнодушия дала трещину. – Ты знаешь, почему умерла моя мать, твоя бабушка?
– Нет. Но ты можешь мне рассказать, – я поджала под себя озябшие ноги, приготовившись и дальше внимать его странным речам. Краем уха я слышала, что смерть бабки произошла при странных обстоятельствах, и с чего вдруг он решил заговорить об этом именно сейчас?
Пока я еще похожа на себя.
– Ее убил твой дед.
Кровь отхлынула от лица, и я невольно схватилась за ворот платья, дергая его в сторону.
– Убил?
Отец поднял сухие воспаленные глаза.
– Да, убил. Столкнул в ущелье.
– Но за что?!
Я не понимала, как он мог решиться на такое зверство. Убить собственную жену!
– За измену. Я его неродной сын.
Внутри что-то рухнуло с оглушительным скрежетом. Я сидела, боясь пошевелиться и даже не моргая, всматриваясь в лицо отца с надеждой, что он все же пошутил. Хотя такими вещами не шутят.
Но он оставался серьезным, во тьме глаз плескались застарелая обида и печаль.
– Я ушам не верю.
– А ты поверь, Рамона, – недобро усмехнулся. – Поверь, что твой отец – грязный бастард, вымесок, и ты – его потомок. Вся наша кровь – испорченная. Грязная. Поэтому я почти не удивлен, что ты…
Он не договорил. Время текло медленно, кровь барабанила в висках, и казалось, что я задыхаюсь.
– Я даже подумать не могла. Но тогда… – я растерялась и замолкла на полуслове, в голове царил настоящий бедлам, и у меня не хватило сил произнести «кто твой настоящий отец?».
– Она родила меня от лестрийца.
– От лестрийца?!
Лицо исказила мука, на щеках проступили багровые пятна, словно ему было очень-очень стыдно.
– Об этом никто не знает. Даже Орм… не знал. Только я, а теперь еще и ты. И Этера, наверное, догадывалась. Тем тяжелее мне было принять, что ты пошла по стопам своей бабки, умудрилась влюбиться… – он поджал губы, будто попробовал что-то горькое, – …влюбиться в лестрийца. История повторяется.
– Любить – не преступление, папа! – не сдержавшись, я соскочила с койки и предстала перед ним в полный рост, босая и с растрепавшимися волосами. – Ты и сам это знаешь.
– Знаю, я любил твою мать, но это совсем другое!
– Я не о матери сейчас говорю, – я покачала головой и вздохнула. – Я знаю о тебе и матушке Этере.
Глаза изумленно расширились и забегали, но отец быстро взял себя в руки.
– Все это давно и надежно похоронено. Того мечтательного дурака больше нет.
– Совсем нет?
Он качнул головой и вцепился пальцами в колени, будто боялся упасть.
– Совершенно. Я понял, что так будет лучше, и что любовь – это не то, ради чего стоит жертвовать всем. Ты тоже это поймешь. Это неизбежно.
– Я не желаю этого понимать.
– А придется! Знаешь, как это больно? Больно расплачиваться за чужие ошибки. Отец ненавидел меня, я это чувствовал. Терпел только из-за Дара. Если бы я был пуст, меня бы ждала судьба матери, я в этом уверен. Мне было пять, когда она погибла, – голос сорвался на хрип.
Я попыталась представить, как чувствовал себя пятилетний малыш, которому сказали, что его мамы, самого родного существа на свете, больше нет. Что она погибла от рук другого близкого человека.
Холод пробрал до костей.
– Ты никогда не видел своего настоящего отца?
Он снова усмехнулся, и усмешка эта прилипла к губам. Захотелось стереть ее, провести рукой, а потом обнять. Просто обнять и забыть всю боль, что трещиной пролегла между нами.
– Мама рассказывала о нем немного. Она думала, что я еще маленький и ничего не понимаю, но я понял. И запомнил, – он наградил меня пристальным взглядом. – У него были янтарные глаза и рыжие волосы. Совсем как у тебя. Это единственное, что я о нем знал, не было даже имени. Если бы я сумел его отыскать, то плюнул бы ему в лицо, а потом убил за то, что испоганил сразу несколько жизней. Потому вся эта любовь – сплошной обман. Цена за него слишком высока.
В душе царил сплошной раздрай, я чувствовала, что распадаюсь на куски. В который раз.
– Скажи, отец… – голос совсем ослаб и звучал жалко. Я вся была жалкой. – Ты видишь во мне его воплощение?
Взгляд задержался на моих волосах, а в следующий миг он перевел его куда-то вверх.
– Помеченные огнем, – сухо усмехнулся. – Не хотел
