Крохотная башенка альминара торчала одиноким пальцем, вопросительно уткнувшимся в небо. Ойраты принимали веру целыми кочевьями — по пятницам глину и песок между серо-коричневыми стенами месили ревущие верблюды и мохнатые лошади. Араган-хан ставил свою юрту прямо в пустом прямоугольнике между маленькой масджид и крепостью. Остальные разбивали становища в ложбинах за городом. Завтра был праздник Жертвоприношения, и голую вымерзшую степь вокруг Алашаня утыкали пупырышки юрт и колотящиеся на пронизывающем ветру тряпки — джунгары называли это знаменами.
— Дорогу, дорогу воинам халифа, о сыны праха!
Дождь развез грязь под копытами в глубокое глиняное тесто, кони оскальзывались на разъезжающихся ногах. До смерти усталые ханаттани лениво шлепали плетками.
Здоровенный верблюд, лежавший поперек узкого прохода, замотал мохнатыми горбами и, вздергивая головой, вихлясто поднялся на ноги. Его нещадно били хворостинами мальцы в стеганых грязных штанах и драных дерюжных халатах. Верблюд натужно заревел. Саид услышал, как сзади ржут и бьют в стену копытами запнувшиеся кони. Засада?..
Вдоль по узкому топкому проходу плелись, оскальзываясь босыми ногами, похожие на тюки женщины. На края покрывал налипла грязь, они тяжело волочились в раскисшей глине. Дети верещали, цепляясь за подолы и рукава. Верблюд, косо переставляя голенастые ножищи, капая со слипшегося брюха, дал себя увести в соседний двор. Там уже орали, слышались удары плети и детский визг.
— Дорогу, твари, дорогу! — рявкнул Саид, и дал шенкелей.
Волочащие свои выводки бабы скулили и облепляли стены, пластаясь на кирпиче. Хатаннани рысили мимо — задевая стременами плечи, постегивая по робко протягивающимся рукам: подай, хороший господин, подай во имя Всевышнего. Мелькали смуглые грязные лица, до носа замотанные серым тряпьем. Дети визжали, то ли от стаха, то ли от восторга. Яркое степное солнце пускало зайчики от длинных лезвий копий, играло на верхушках шлемов, на серебряных украшениях панцирей и воротах кольчуг.
Вороной Саида поддал задом и острое стальное навершие висевшего у седла щита ударило в стену — полетели осколки и пыль, кругом заверещали. Конь вздергивал голову и ржал, приплясывая и грозя встать в свечку. Юноша пару раз потянул из стороны в сторону поводья, продергивая между зубами лошади мундштук, не давая закусить удила.
— Господин, хороший господин, да помилует тебя Всевышний, скажи своему богу, скажи богу с белым лицом про моего мужа, скажи, что он не виноват… — вынырнувшая из-под копыт джунгарка уцепилась немытой лапкой за широкую ленту поводий.
По косоглазому личику текли слезы, одна тряпка обматывала ее лицо, другая, закрепленная соломенным жгутом надо лбом, служила ей заместо покрывала.
К груди женщины примотано было что-то маленькое и тоненько плачущее. «Ля-а, ля-а» — Саид знал этот крик с детства. Крик голодного младенца.
— Его зовут Итлар, Итлар, он не виноват, он просто шел с ними к Тарбагатаю, а он не из улуса Галдан-хана, он не ходил к Красному Тальнику той ночью, Небом клянусь, хороший господин, да благословит тебя Справедливый…
Женщина стонала и хлюпала носом, бормоча на смеси ашшари и джунгарского — а младенец верещал все громче и настырнее. Саид замахнулся треххвосткой, джунгарка шарахнулась к стене, закрываясь оборванными рукавами. И все скулила, скулила:
— Господин, господин хороший, скажи своему богу, богу с белым лицом, пусть Итлара не казнят, он не грабил тот караван, скажи своему богу…
Южан наконец-то вынесло на улочку пошире. В скрипучие, покосившиеся ворота ныряли серые, похожие на узлы с тряпьем, тени. Саид воззвал к Всевышнему: день уже перевалил за вторую половину и юноша молился, чтобы Милостивый позволил ему доставить пленных без приключений и кровопролития.
…Крохотный огонек в глиняном каганце мигал под сквозняком, тянущем из-под прикрытых ставней. Деревянный засов в них ходил ходуном и равномерно стучал о скобы под порывами ветра. Комнаты Белолицего располагались высоко, выше всех в городе, на третьем ярусе Новой башни — и ветры из степи безжалостно хлестали кирпич ее серо-желтых стен.
Мыньци стоял на коленях, прижав лицо к ледяному полу, стремясь унять дрожь во всем теле. Купец не первый раз держал доклад перед лицом Белолицего, но это ничего не меняло. Стоило ханьцу вглянуть в холодные глаза сидевшего на возвышении существа, увидеть страшную, равнодушную улыбку, как колени подкашивались, а спина сама собой перегибалась пополам.
Впрочем, Мыньци не был уверен, что Белолицый улыбается. В его родном Ханьсу так смотрели изваяния в горных храмах, посвященных божествам-хранителям провинции. Небесный полководец Чжун поднимал свой меч, грозя духам Полночи, губы воителя изгибались в странной, нездешней усмешке. С лица глядело то ли презрение — мол, что мне до копошащихся на рисовых полях людишек, то ли печальное всезнание — жизнь человека подобно взмаху крыла мотылька, сегодня он есть, а завтра нет, и вот уже другой мотылек вьется над цветком. А на следующей день и цветок увянет, и бабочки разлетятся, и горный снег покроет долину, погубив в завязи и сливу, и вишню. Каменные лица изваяний, источенные ветром и капающим из-под крыш дождем, беспристрастно взирали на суету презренного мира, вынося мельтешению людских страстей приговор Вечности.
Закусив длинный ус, Мыньци с опаской приподнял лоб и попытался подглядеть — что же делает Белолицый. От остальной комнаты возвышение отгораживала завеса тонкого белого шелка. В широкую прорезь на ней влетал ветер из хлопающего ставней окна, ткань отдувало ветром. Тогда купец видел, как на низеньком лаковом столике мигает огонек в бронзовой лампе-драконе. Еще одна лампа неровно горела на высоком кованом поставце, ее дрыгающийся свет отражался на лаке деревянной стойки с двумя спящими длинными мечами. Этот же неверный свет мерцал на широких золотых браслетах, придерживавших рукава у нечеловечески тонких запястий: одна узкая белая ладонь лежит на свитке, другая рука ведет по бумаге простой кисточкой из вишневого дерева.
Перед ступенями возвышения стояло широкое блюдо, полное воды. Огоньки переливались в его негостеприимной черноте, гладкая поверхность шла рябью с каждым порывом ветра. Рядом с блюдом стоял засыпанный желтоватым мелким песком поднос. В густеющем за окнами сумраке перекликались во дворе крепости ашшариты, из-за стены доносились крики и вопли толкущихся на базаре людей.
В лицо писавшему Мыньцы заглянуть не решился, и снова уперся лбом в холодные кирпичи пола.
Наконец из-за завесы прошелестело:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
